Глава 7.
1 мая 2018 г., 00:58
— Для чего ты здесь? — блондинка не могла скрыть волнения, поэтому нервно перебирала пальцами недавно оторванную от комбинезона оранжевую нитку и то и дело постоянно облизывала быстро пересыхающие губы.
Неужели он догадался о ее уловке?
А вдруг он решил отказаться?
— Пришёл сказать тебе, что навещал твою маму, — он присел, ослепляя её своей фирменной довольной ухмылкой.
Форбс, кажется, была чем-то обеспокоена.
— И как она? — затаив дыхание и втайне надеясь на благосклонность мамы, спросила Кэролайн.
Майклсон заглянул в её кукольные глаза, полные мольбы и непонятной надежды, будто он, Клаус, был единственным человеком, способным скрасить её тяжёлые дни.
— Она тебя ненавидит, — честно ответил он и сам поразился своей жестокости.
Девушка шумно выдохнула, словно ожидая этого самого ответа, опустила глаза вниз, не желая смотреть на довольную физиономию рыжеволосого.
Сказать, что она расстроена, — ничего не сказать.
На глаза просились противные слезы — признак слабости, и одна вот-вот уже скатится по щеке, но блондинка резко подняла голову с непонятно откуда взявшейся решимостью и слеза так и осталась невыплаканной.
— Я понимаю, — Ник был одним из тех мужчин, которые ненавидят женские слёзы, но почему-то он всегда знал, что Форбс — та ещё плакса, — каково это — быть разочарованием для своей семьи.
— Мне не нужна твоя жалость, — твёрдым, но слегка надрывабщимся голосом сказала она. — Просто приведи её, а дальше я сама разберусь.
— Что ж, твоя воля, — легко заключил он, предпочитая больше не возвращаться к этому омерзительно-эмоциональному разговору.
Блондинка замолчала, тяжелым взглядом пронзая свои вынужденные «оковы». От нависшей тишины и соприкосновения вспотевших от волнения рук с прохладной гладью металлического стола ее охватила едва заметная дрожь, но в голове никак не умолкал рой навязчивых мыслей, перемешанных с досадой и чувством вины.
Неужели она заслужила ненависть матери? Есть ли хоть малейшая возможность все исправить?
Никлаус же смотрел на Кэролайн, вглядывался в ее бледное лицо, в пустые, потерянные глаза, и видел там себя — рыжеволосого мальчишку, обреченного на равнодушие матери.
Ему вдруг стало нечего сказать. И он молчал, в знак уважительной скорби к задетым чувствам Форбс, к отношениям, погрязшим в односторонней ненависти матери к своему ребёнку и той же односторонней любви ребёнка к своей матери.
— Она говорила что-то обо мне? — не стесняясь своего дрожащего голоса, спросила заключённая, и её голос, бывший когда-то звонким и жизнерадостным, противным эхом отскочил от бетонных облупленных стен.
— Не много. Но хорошего там было чуть меньше, чем ничерта.
Ещё одна выдающаяся черта его характера — прямолинейность. Он говорил всё, как есть на самом деле, не жалея чувств окружающих, не стараясь их задеть или унизить.
Она обреченно усмехнулась, не ожидая услышать от него ничего другого, и с шумом поднялась, одновременно давая знак охранникам, что приём окончен.
— Спасибо, — нервная улыбка сияла на её лице как символ потрясающей сдержанности, которая обязательно восхитила бы его, если бы не раздумья, проникающие в голову вопреки желаниям разума. — За честность.
И самостоятельно проследовала к подходящим навстречу мужчинам.
***
Прошло чуть больше недели с тех пор, как Елена переступила границы дозволенного с новоиспеченным надзирателем. Кошмары стали мучать её чаще обычного: порой она вскакивала с постели, её руки дрожали то ли от ужаса, то ли от холода, и нередко Кэролайн, разбуженной глухими вскриками и громкими вдохами, приходилось укрывать сокамерницу своим пледом и сидеть рядом с ней до тех пор, пока первый луч восходящего солнца не коснётся небольшой прикроватной тумбочки. Во снах ей являлось разное: от деталей совершенного преступления до абсолютно непонятных событий, к которым она была непричастна, которые скорее были плодом разыгравшегося воображения. Но теперь чаще всего в её кошмарах фигурировал Деймон, и стоило ей заметить его в коридоре или в столовой, как её сердце автоматически сжималось, а воздух мгновенно покидал легкие, сильно сдавливая грудь, отчего её состояние больше походило на паническую атаку, и она, чтобы не подавать виду, крепко сжимала ладони в кулак и либо утыкалась носом в свою тарелку, либо спешно покидала помещение, остерегаясь его пронзительного взгляда. — Боже, тебя снова трясёт, — взволнованно прошелестела Кэролайн в один из таких приступов. — Тебе нужно обратиться в медпункт, — тихо прибавила Беннет, глядя, как лицо Елены заметно побледнело. Их отношения с Гилберт намного улучшились, если так можно сказать. Но скорее всего, это следует списать на апатичное поведение Елены, озадаченной лишь поиском всевозможного покоя и боязнью одиночества. — Мне просто нужно успокоиться, — делая глубокие вдохи, говорила брюнетка, но ее сознание продолжало рисовать образ надзирателя, прожигающего её полным ненависти взглядом. — Ты вся горишь, — запротестовала Форбс и, прождав двадцать секунд, проследовала к близстоящему охраннику. На удивление мужчина среагировал быстро и вот уже Елену ведут по тесным коридорам в медпункт. По дороге туда ей стало гораздо легче, однако легкое головокружение всё же давало о себе знать. Медсестра, с виду привлекательная добрая женщина, проведя с Гилберт небольшую беседу, прописала ей успокоительные и велела полежать на кушетке двадцать минут, чтобы жар спал и дыхание нормализовалось. Самой ей пришлось отлучиться, поэтому девушка осталась лежать в полной тишине. Прикрыв глаза и расслабившись, Елена не сразу заметила, как кто-то вошёл, но она тут же почувствовала чьё-то присутствие, когда услышала щелчок закрывшийся двери. Деймон Сальваторе собственной персоной. Сердце бешено застучало, грозясь вот-вот пробить рёбра. Гилберт попыталась встать, однако надзиратель одним движением руки прекратил всё её телодвижения, присев на свободный край кушетки. — Не так быстро, дорогая, — наглая ухмылка исказила его прекрасное лицо. — Какого черта ты здесь забыл? — грубо выплюнула она, пытаясь собраться с мыслями. Её кожа будто горела от нежеланных прикосновений мужчины. — Решил проверить, всё ли хорошо с заключённой. Как-никак я несу ответственность за ваши шкуры, — Деймон слегка ослабил хватку на запястье, но руку не убрал. — В таком случае твоя миссия выполнена и ты можешь убираться отсюда, потому что со мной всё в порядке, — внезапная смелость охватила её разум, она решила сорваться на него за усталость от своих психологических недугов, ведь он был их основной причиной. Сальваторе промолчал, лишь схватил со стола медсестры папку, чтобы убедиться в безопастности поставленного диагноза. С момента последней встречи он стал следить за ней ещё чаще, дольше останавливал на ней взгляд, однако не рисковал приближаться, оставаясь на приемлемом расстоянии. Больше всего Деймона злили её постоянные попытки скрыться, улизнуть от него. Совершенно точно — Гилберт его избегала. Как же ему хотелось подойти к ней вплотную и заставить ее посмотреть в глаза. — Кошмары… — многозначительно произнёс он. — И что же тебе снится? — Ты, — она вырвала руку из его захвата. — Неужели? — издевательски пропел он. — И чем же я там занимался? — из каждого его слова сочился яд. — Оставь меня в покое, — она решила сменить тактику, спрятав злость под маской обыкновенного безразличия. — Ты получил, что хотел, а теперь оставь меня и найди себе другую игрушку для развлечений. Услышав приближающиеся шаги медсестры в коридоре, он поднялся с кушетки и, прижавшись к ней вплотную так, что ее вновь обдало сладким ароматом, прошептал на ухо: — Наши игры с тобой ещё не закончены, милая. С этой фразой он отошёл от неё, и дверь резко отворилась. — Миссис Келлер, — Деймон кивнул с приветственной любезностью, от которой у Гилберт внутри поднялась волна негодования. — Я заходил проверить заключённую. — С ней всё будет в порядке, мистер Сальваторе. Небольшой стресс, возникший на почве внутренних переживаний, — сказала она и села за стол. Не говоря больше не слова, Деймон удалился, оставив Гилберт в растерянности. Она развернулась лицом к стене, обдумывая сказанные им слова.***
Форбс лежала на кровати, пялясь в потолок. «Она тебя ненавидит» Вгрызающаяся в сердце фраза болезненно отзывалась в каждом уголке сознания, усиливая желание уткнуться в подушку и заплакать. Однако лишь уважение к спящей подруге, не так давно принявшей недавно прописанные лекарства, мешало ей это сделать. Неужели один проступок, одна ошибка может перечеркнуть всё, что связывало их с матерею? Неужели ей так противно смотреть в глаза собственной дочери? Девушка до боли прикусила губу, чтобы стон отчаяния, застрявший в горле, не вырвался наружу. Как же больно, черт подери, осознавать, что потерял самого близкого человека… Но она будет бороться, будет пытаться доказать матери, что в ней ещё осталось хорошее, доброе, светлое, что она всё ещё её маленькая дочурка. Каким бы сложным ни был путь к искуплению, она пройдёт его. Невольно она подумала о Клаусе. Что сказать ему, если он всё-таки выполнит свою часть сделки? «Извини, я не знаю, где твои деньги?!» Никлаус может причинить вред если не ей, то её матери точно, и тогда всё это было бессмысленно. Кэролайн затеряла опасную игру. Но может ли она как-то воздействовать на него, оставаясь в заключении? Ответ пришёл сам собой. Ребекка. Дверь в камеру с противным скрипом отворилась…***
Она шла так быстро, как могла, сопровождаемая двумя вооруженными до зубов охранниками, которые не спускали с неё глаз и готовы были в любой момент схватить её за руки и заставить её шевелить ногами в замедленном темпе. Будь её воля, она бы вырвалась и сама добежала до приёмной комнаты, только надеясь, что там её ждёт тот, о ком сейчас были все её мысли. От болезненного нетерпения, бьющего со всей дури по вискам, Гилберт ужасно раздражалась, и весь путь ей казалось, что наручники так сильно впились в запястья, что вот-вот разрубят его пополам, в горле сильно пересохло, но о воде она даже и не помышляла, руки вспотели, отчего девушка постоянно вытирала их о комбинезон, чувствуя нарастающее внутри волнение. Наконец, когда тяжёлая дверь открылась, и её завели внутрь, она замерла на пару секунд, не сводя глаз с пришедшего. Сердце упало в пятки и, когда парень поднял голову, открываясь от увлекательного разглядывания царапин на столе, вновь забилось с бешеной силой, будто вот-вот переломает все ребра и вырвется наружу. На лице Елены появилось что-то наподобие улыбки, когда она вспомнила, каково это — «нарочно» запутаться руками его в мягких волосах и аккуратно пропускать их через пальцы, зарыться носом в жёсткий ворот его любимой клетчатой рубашки и вдыхать такой родной аромат мяты и корицы, который имел удивительное свойство успокаивать, утопать в его зелёных, как бескрайние луга, глазах. Всё это она любила больше всего на свете. Его она любила больше всего на свете. Парень смотрел на неё с явным восхищением, и Гилберт никак не могла понять, почему оно так сильно, в то время, как у самой глаза светились от счастья. Он поднялся со стула с излишней осторожностью, будто боялся её спугнуть. Только сейчас он понял, как сильно скучал по ней, как сильно ему её не хватало одинокими, чудовищно долгими вечерами, как сильно ему хотелось обнять свою «милашку Гилберт». Уголки его губ невольно вздрогнули от закравшихся в голову чувственных воспоминаний о их частых романтических встречах. Как же она ему нужна. Как вода. Как кровь. Как кислород. Увидев его лёгкую улыбку, убедившись, что он жаждет этого так же сильно, как она, Елена в три шага преодолела мучительное расстояние между ними, буквально бросаясь ему на шею, сильно сжимая его в своих объятиях, комкая в руках его футболку, жадно заполняя лёгкие его ароматом. Оглушающий поток чувств пошатнул её вечное спокойствие, стёр было равнодушие, кажется, насовсем отключая мозг. Только он. Он один. Шатен же уткнулся носом в её волосы, и облегчение огромной волной пронеслось по его телу, охватывая каждый нерв. Весь мир мгновенно сжался, принял форму его маленькой беззащитном девочки, которая сейчас прижималась к нему всем телом, неистово кусая губы, чтобы не расплакаться. — Я думала, ты больше не придёшь, — хрипло — от накативших рыданий — прошептала Елена, не готовая отпустить его. — Я скучала. Очень. — Глупая… Глупая ты, — этот бред заставил его улыбнуться. Как только ей в голову могли прийти такие мысли? — Знаю, — брюнетка выдохнула. — Стефан, знаю, — она отстранилась, глядя на него блестящими от слез глазами. Какая же она, черт подери, красивая! — Тебя долго не было, и я подумала… — Никогда не смей так думать, слышишь? — он вдруг резко обхватил её раскрасневшееся лицо холодными ладонями. — Вместе до конца, помнишь? Столько непоколебимой уверенности и надежды излучали его глаза, что она тотчас поверила бы каждому его слову, будь это даже самое лживое слово на свете. Так сильно она ему доверяла. Елена едва заметно кивнула, но даже этот неприметный жест не скрылся от него. Нехотя оторвавшись друг от друга на пару секунд, они уселись друг напротив друга, чтобы снова соединить руки, сплести пальцы, чтобы быть одним целым. — Мы с мамой выработали стратегию в суде, чтобы как можно быстрее вытащить тебя отсюда. Будем настаивать на повторном следствии. — Рада это слышать, — Елена горько улыбнулась, опуская глаза. Ей было стыдно, что Стефан и вся его семья не спят днями и ночами, лишь бы вытащить её отсюда. А она ничем не может им помочь да и к тому же доставляет столько проблем. — Эй, я вытащу тебя отсюда, — шатен крепко сжал её руку, и в этот момент что-то внутри дрогнуло о той нежности, что искрами вспыхивала в его взгляде. — С мамой-адвокатом это будет гораздо легче, чем я бы работал один. — Вы столько для меня делаете, а я этого не заслужила, — Гилберт знала, что она виновна, что решение суда было справедливым, но видя, с какой добротой и любовью он смотрит на неё, она хотела лишь одного — сделать его счастливым. А счастливым он мог быть только с ней. — Это мой долг. Я же всё-таки твой принц, — он широко улыбнулся, надеясь отвлечь её от этих поганых мыслей, которые, он думал, напрасно забивают её голову. Она улыбнулась, потому что чувствовала, что он хотел этого. Хотел её улыбки. Нуждался в ней больше, чем в чём-либо ещё. И была права. — Как ты? — Стефан почувствовал больной укол вины и стыда, как только этот чёртов вопрос слетел с его уст. Спустя две секунды он уже готов был вырвать себе язык и вспороть глотку за этот тупой вопрос. А как ей здесь может быть? Хорошо? Прекрасно? Дурак. — Терпимо, — хмыкнула она, снова натягивая привычную маску безразличия, видимо, вспомнив что-то плохое, но как только он практически невесомо прошёлся большим пальцем по красным следам на запястье, она снова оттаяла. Не могла на него злиться. Не могла быть равнодушной. — Тебя кто-то обижает? — недоверчиво сощурился он, готовый в любой момент жестоко наказать того, кто посмел даже не так на неё взглянуть, не то что тронуть пальцем. Гилберт замерла, буравя пустым взглядом стену. В голову вихрем ворвались страшные воспоминания, в которых безжалостный Деймон терзал её тело, выворачивал её душу наизнанку, в которых она позволила себе непростительный грех — наслаждаться его ласками. Но его тускло-сероватые, с лёгким оттенком голубого, глаза, сильные руки, неожиданно нежная кожа, пропитанная непонятной сладостью, а главное — несколько грубый, с лёгкой хрипотцой голос, заставляющий каждую женщину хотеть того, чего хочет он сам. Соблазн был слишком велик. И она не устояла. Повелась, как школьница. Дура. Надо было отказать, может, даже врезать, наорать, оскорбить, а потом мучаться несколько недель в одиночной камере, воя от холода, голода и одиночества. — Нет, — она резко покрутила головой. — Конечно, нет, — в сердце что-то больно кольнуло, а мозг вопил от гнева, сыпал разнообразными ругательствами в свою сторону. Как она могла предать Стефана? Стефана, который готов сделать всё на этом проклятом свете, только чтобы вытащить её, неблагодарную тварь, из этой гнили и грязи. Дрянь. — Это значит «да»? — неубедительный ответ Гилберт не на шутку взволновал парня. — Слушай, только скажи, кто, и я… — Стефан, всё в порядке. Я смогу за себя постоять, — «ну да, конечно, уже смогла». — В любом случае, скучать не приходится, — робкая улыбка моментально осветило её грустное лицо. — Это ты о тех девочках, да? Кэролайн и Бонни, кажется? — Да. Они просто чудесные, — Гилберт устремила смеющийся взгляд на него, вспоминая постоянное нытьё блондинки и скептицизм мулатки. Стефан никогда не встречал их раньше, и это его немного беспокоило, но чтобы не расстраивать Елену ещё больше, он промолчал, не высказывая свои подозрения. Внезапно её взгляд упал на кольцо, что носил Стефан. Сколько она помнила, оно всегда было при нём. — Ты всё ещё носишь его, — трепет в душе от этого маленького, но значительного жеста, заставил кровь прилить к щекам. — Естественно, — он пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — Елена, мы перенесли свадьбу, а не отменили её. Я всё ещё твой жених, а ты моя невеста, — добавил он, увидев сомнение в глазах возлюбленной. — Но почему ты своё не носишь, я, наверное, так и не смогу понять. Стефан не был зол или обижен на неё, нет. Он знал, что она всецело принадлежит ему, каждая капля её крови, каждый волос — это всё его. И душа, и тело. — Я же говорила тебе, что это не то место, где стоит хвастаться своим счастьем, да и я не хочу, чтобы кто-то об этом знал, — она ласково гладила его руку, не отрывая взгляда от дорогого кольца, которое намертво привязывало их друг к другу до конца дней, служило вечной, нерушимой связью между их сердцами, — потому что это только между мной и тобой, между нами. И я никого сюда не подпущу, не позволю разрушить. Уже подпустила. Уже позволила. Елена очень ревностно относилась к своему счастью и твёрдо полагала, что «счастье любит тишину», в то время, как Стефан готов был трубить на весь мир о том, что его возлюбленная — самая прекрасная женщина на планете. Её слова настолько въелись в разум, что он в который раз убедился, как сильно она его любит. — Как только ты перешагнешь порог этого грязного места, я схвачу тебя в охапку и немедленно потащу к алтарю, — уверенный тон сначала несколько удивил её, затем испугал, а потом развеселил. — Я не шучу. Я устал ждать того момента, когда мы, наконец, сможем быть счастливыми. «Шлюха» — вопило сознание. И как ты можешь смотреть ему в глаза? — Думаю, ты слишком торопишься. Возможно, я не та, кто тебе нужен, — как же она хотела быть права, как же хотела уберечь его от себя. В голове всплыли мучительные, мерзкие до боли воспоминания, когда она ещё не могла смириться со своей судьбой, пыталась оградить, спасти его от этого. Сколько она бросала его, выкрикивая гневные оскорбления, сколько кричала и выгоняла, сколько рыдала и на коленях умоляла оставить её. Он всегда возвращался. И она не понимала, почему. Почему он всегда улыбался ей при встрече, почему неизменно сжимал в крепких объятиях, почему постоянно шептал слова любви? В каждом его движении, в каждом взгляде и вдохе ощущалась сильная любовь, чистая и бескорыстная. — Как ты не поймёшь одну простую вещь? — он в изумлении завертел головой, глубоко вздыхая. — Ты — всё, что мне нужно. Неважно, что ты натворила, неважно, где ты, неважно, с кем — я люблю тебя при любых обстоятельствах. После таких слов она чувствовала себя самой счастливой девушкой на планете. После таких слов она чувствовала себя последней мразью. И была права. — Я тоже люблю тебя. Грязная сука.***
То ли так распорядилась судьба-злодейка, то от звезды встали не в том порядке, то до карма оказалась той ещё сукой, но сегодняшним вечером Елене было предначертана эта встреча. — Слышал, сегодня тебя навещали, — он не смотрел ей в глаза, лишь перебирал кончиками пальцев листы бумаге на столе, но в голосе отчетливо слышалась издевка, граничащая со злостью. — Не твоё дело, — презрительно хмыкнула Гилберт, хотя внутри всё дрожало. — Зачем я здесь? Думала, мы уже закончили… — О, нет, птенчик мой, мы только начали, — Сальваторе развернулся и, наконец, посмотрел в глаза той, что никак не могла избавиться от него, той, чья жизнь превратилась в ад по его милости. При мысли о том, что он продолжит свои извращённые домогательства кровь вскипела в жилах. Она подлетела к нему, схватила лацканы его пиджака, заставляв смотреть в её разъяренные глаза. Достаточно боли! Достаточно унижений! — Ты обещал, что оставишь меня в покое! Сукин сын! — кричала она, задыхаясь в истерика, не боясь, что их могут услышать. Деймон замер в неподдельном восхищении. Ненависть Гилберт лишь заводила его, подстрекала воображение к всё более странным извращениям. Внезапно для Елены он засмеялся. Нагло, запрокинув голову, он смеялся. И она смотрела на его торжество, даже завидовала его самообладанию, уверенности, защищенности. Он воистину безумен… — Присядь, и мы с тобой все обсудим, — с широкой улыбкой на лице он поставил рядом стул. — Иди к черту! — со всей злостью, наполнявшей её, девушка с размаху пнула дорогой атрибут мебели и предприняла попытку влепить наглецу пощечину, но оказалась прижатой к нему. — Псих! Ненавижу тебя! — процедила она. Деймон чувствовал её напрягшееся тело, чувствовал жар её губ и мечтал прикоснуться к ним своими. — Ты всего лишь малолетняя шлюха, — зло выплюнул он, пригвоздив беззащитную Гилберт к столу мускулистым телом. — А кто тогда ты? — она с издевательской усмешкой наклонила голову в бок. — Жалкий лицемер? Подлый изменник? А, может, просто больной извращенец? Ослеплённый гневом, в следующую секунду он грубо схватил ее за шею. — Не смей, — глухо прорычал Деймон. — Ещё одно слово… — казалось, он готов задушить её прямо здесь, в собственном кабинете, но эта игра так заводила его. То, что сюда в любой момент мог войти кто угодно, лишь распаляло его, захватывало дух. — И что? Убьёшь меня? — надменная ухмылка исказила некогда мягкие черты лица. — Дерзай, — прохрипела Гилберт, с вызовом смотря в его потемневшие от злости и азарта глаза. Ей было не страшно. Противно? Да. Больно? Безусловно. Но не страшно. Самое ужасное, что только могло случиться с ней, уже произошло. — Дрянь, — гневно процедил он, сжав челюсти, и в следующую секунду впился в её губы настойчивым поцелуем, который вызвал у девушки массу неприятных ощущений. Она уперлась руками в его грудь, однако он прижал её к стене, заставляя положить руки на его широкие плечи. Как же ему нравилась эта игра! Девчонка явно сопротивлялась, но это разжигало в нем двойной интерес. Своим нежеланием поддаваться ему Елена вызвала новый приступ ярости, в порыве которого он больно сжал в зубах её нижнюю губу, заставив ее глухо всхлипнуть. Его напряженные руки опустились на её бёдра, после чего одним быстрым движением приподняли над землёй, заставляя стройные ноги обхватить его торс. Чтобы удержаться и не рухнуть на пол, Елена просто вынуждена была всеми силами цепляться за него и прижиматься к его мускулистому телу. Боги, как она его ненавидела! Однако по мере развития событий Елена с ужасом и ненавистью к себе начинала понимать, что все его манипуляции нравятся ей, что даже она уже готова поддаться ему. Когда горячее дыхание обожгло нежную кожу её шеи, а влажный язык едва уловимо коснулся ключиц, она тяжело выдохнула, стараясь удержать тонкую нить самообладания, которая, к слову, уже начала пропадать из её сознания, погружая тело в вожделенную негу. Поцелуи мужчины стали настойчивее, грубее, ненасытнее. Он жадно кусал и целовал, оставляя яркие отметины, словно с гордостью ставя на ней пожизненное клеймо его любимой игрушки. Сальваторе уже в красках представлял, как опустит Гилберт, страстно желающую его прикосновений, на свой стол, как предательски зальются красноватым румянцем её щеки, как она будет шептать его имя в предвкушении убийственного наслаждения, умоляя о пощаде, сдаваясь на его милость. Эти картины казались настолько реальными, что от нахлынувшего возбуждения ему стало больно дышать, а стремление обладать этой выскочкой увеличилось до невероятных размеров. В ту же секунду он оторвал её от стены, чтобы сразу же посадить на стол. Он чувствовал, как дрожали её холодные руки, которые ему почему-то остро захотелось согреть своим дыханием. Деймон сорвал с себя пиджак, отбрасывая его в дальний угол и оставшись в белоснежной рубашке. Расстегнув её комбинезон, который раздражал его до невыносимой ряби в глазах, он с непередаваемым удовольствием отметил, что Гилберт сама помогает в освобождении от одежды. Елена чувствовала, как по телу прошлась будоражащая волна удовольствия, когда его проворные пальцы мимолётно прошлись по всей руке от плеча до ладони. Сознание вопило о немедленном прекращении этого безумия, однако Гилберт была не в силах отказать потребностям своего жадного до наслаждения тела, поэтому решение послать рациональность происходящего куда подальше было принято в одно мгновение, когда Деймон, обезумевший в своём желании обладать ею, стянул с неё белую майку и принялся покрывать беспорядочными, изредка длительными поцелуями каждую часть её тела. Она, повиновавшись безжалостному порыву похоти, запустила пальцы в его густые чёрные волосы и приблизила к себе для очередного поцелуя. Границы дозволенного стёрты. Она пропала. Проиграла. Снова. Дрянь. Внезапно перед ней возникли глаза влюблённого в нее до отчаянного безумия Стефана, молящие не делать того, что она собиралась, а именно — терпеть эти унизительные вещи, в который раз испытывать себя на прочность. Так нельзя. Она не шлюха. Слезы, словно мгновенная реакция на её глупость, одна за другой потекли из глаз. От отвращения к себе она словно очнулась, выпала из тени едва начавшего зарождаться желания. Но что делать? Расслабиться и терпеть? По крайней мере, так она останется верна Стефану душой, совестью, тем последним, хорошим, что осталось от неё. Деймон уже опустился перед ней на колени, окончательно освобождая от надоедливого комбинезона. Он проложил дорожку поцелуев от колена до внутренней стороны бедра и почувствовал, как она затаила дыхание и замерла. Только не это. Готовый на все, лишь бы услышать своё имя из её уст, надзиратель самодовольно улыбнулся и осторожно коснулся губами нижней области живота, однако в следующее мгновение Гилберт неожиданно легко оттолкнула его от себя и, резво соскочив со стола, развернулась к нему спиной и уткнулась носом в гладкую поверхность стола, закрывая своё раскрасневшееся от слез лицо. — Давай уже покончим с этим, — охрипший голос напрочь стёр пелену удовольствия и игривости, вызывая лишь страшную ярость и нестерпимое желание наказать нахальную девчонку за неподчинение. Произошедшее далее было как в тумане. Деймон вошёл в неё грубо, чтобы причинить как можно больше боли, и добился этого, потому как у Елены внутри все болезненно сжалось, а слезы с новой силой покатились по щекам, застилая глаза. Движения были резкими, рваными, причиняющими адскую душераздирающую боль, которая готова была вырваться наружу вместе с оглушительными криками. Однако девушка лишь крепко зажмурилась, до крови кусая губы, скомкала и сжала в кулаке что есть силы какую-то бумажку и тихонько всхлипывала с каждым новым глубоким толчком. Его шумные вздохи, порождённые яркими вспышками гнева, лишь распаляли в ней ненависть. Больше всего на свете она сейчас хотела громко закричать, выдавая его с потрохами. Но она не могла так подставить себя, опуститься в глазах своих преданных подруг, стать новый темой для грязных сплетен и обсуждений. Безвыходность ситуации убивала в ней честность и справедливость. Сволочь. Она не сразу поняла, когда всё закончилось, однако каждая секунда для неё тянулась вечно. Получив физическое наслаждение, желаемого эффекта Деймон не добился, что злило его даже после этого инцидента. Он быстро привёл себя в порядок, а затем из-за банальной необходимости молча помог Елене одеться, потому что та была просто не в состоянии помочь себе сама. Он видел слезы, искусанные в кровь губы, багровые отметины от его пальцев на бёдрах и от губ на шее, однако все это вызывало отвращение лишь к самому себе. И злость на неё. Неужели ей сложно было поддаться? Притвориться? Глубоко внутри мужчина жалел о своём поступке, но вместе с тем целеустремлённо собирался сломать её внутренний стержень, расколоть её сознание на тысячи маленьких кусочков, уничтожить Елену Гилберт раз и навсегда. Она лишь безвольно стояла, позволяя Деймону приводить себя в должный вид, но в голове сыпала на него самыми жестокими проклятиями. Когда девушка собралась уходить, Сальваторе наглым образом остановил её, вцепившись в руку, пальцы которой нервно подрагивали каждые три секунды. Гилберт подняла на него уставший, полный презрения взгляд. — Ну же, Елена, так невежливо с твой стороны уйти и не поблагодарить меня, — с издевкой произнес он, намекая на нечто более унизительное. Она стиснула челюсти, но промолчала. Вот же ублюдок… А он стоял и широко улыбался, спокойно глядя ей в глаза, тщательно скрывая свой лютый гнев. Елена на ватных ногах приблизилась к нему и с выражением абсолютной беспомощности нехотя оставила на его щеке лёгкий поцелуй, ненавидя его при этом всем существом. — Не за что, малышка. А теперь ступай.
