Рим в огне

      Коля подарил ей билет на выставку «Карл Брюллов: непризнанный в России». В конвертике, красиво перевязанном ленточкой, все как положено. Коля сказал, что это для того, чтобы окончательно загладить свою вину. Мэри, конечно же, сказала ему, что она и так его простила, но ей все равно было приятно.       Давайте проясним один момент. Когда Мэри училась в школе, на уроке МХК им рассказывали о Карле Брюллове. Мэри не очень интересовалась живописью, не воспылала к ней страстью и тогда. Но когда учитель вывел на доску слайд с «Последним днем Помпеи», Мэри пришлось поднимать свою челюсть с парты. Она прямо-таки обомлела вся, если можно так выразиться. Ее потрясла и удивила эта картина, столь величественная, столь страшная, изображающая столь ужасную историю. Мэри тогда пообещала себе, что когда-нибудь обязательно (прямо вот обязательно!) увидит эту картину вживую. Коля об этом обещании знал. Так что, когда он увидел в какой-то социальной сети рекламу данной выставки, он тут же купил билет. Так что да, Мэри была очень довольна. Не портило впечатления даже то, что Коля подарил ей всего один билет и ей пришлось идти на выставку одной.       Выставка вообще была занятной. Большое помещение было поделено на несколько сегментов: портреты, итальянские мотивы и сюжеты. А уж под сюжеты отвели совершенно значительную часть помещения: каждая картина, в отличие от комнат с портретами и «Италией», размещалась в своем, с позволения сказать, купе, с освещением, стендом с историей и музыкальным сопровождением. Мэри не терпелось поскорее добраться до «Последнего дня Помпеи», но она пошла от начала. От портретов.       Портреты располагались в круглой комнате, так что можно было начать рассматривать первый портер от двери, затем ползти правее, правее и, наконец, выйти оттуда. Играла какая-то спокойная музыка, портреты были прекрасны, однако… невообразимо скучны. Мэри очень хотела сделать вид, что ей правда интересно рассматривать все эти лица, но среди них было настолько уныло, что она ушла в зал итальянских мотивов.       Здесь организаторы тоже потрудились на славу. Здесь были и «Итальянское утро», и «Итальянский полдень», и «Исповедь итальянки». В общем, все, что в своем названии несло указание на Италию. Комната была залита теплым светом, который окрашивал все в желто-оранжевый цвет, играло что-то итальянское и народное. Мэри остановилась у таблички, где описывался период жизни художника, который он прожил в Италии и представлялся краткий список картин, которые так или иначе связаны с ней.       Мэри мельком оглядела все картины, чуть подзадержалась возле «Итальянки, зажигающей лампаду перед образом Мадонны», еще немного, для виду, постояла в итальянском зале и спешно двинулась к сюжетным купе.       Всего таких вот закуточков было пять, все за закрытыми дверьми, на которых располагалось название картины и краткое описание изображенного действа, чтобы, видимо, зритель был немного подготовлен к тому, что ему предстояло увидеть. На первой двери Мэри прочитала «Прерванное свидание, 1827-1830». Из таблички ниже она узнала, что картина также написана в Италии, и стала одной из первых «сюжетных» работ Брюллова. В описании также говорилось, что картина изображает юную пару, которая смущена и расстроена из-за того, что их свидание было прервано матерью девушки, выглянувшей из окна. Отмечалось, что девушка так расстроена, что не замечает переливающейся через край ведра воды, откуда и выходило второе название картины: «Вода уж чрез бежит». Мэри потянула ручку на себя и как будто бы снова оказалась в итальянском зале. Освещение было похожее, однако на фоне играло что-то более печальное, что-то знакомое, журчала вода, а также едва слышалась громкая и немного грубая речь итальянской женщины, кажется, пожилой. Мэри смотрела на картину с небольшой улыбкой, организаторам действительно удалось хорошо передать атмосферу картины. Где-то на подпорках своего сознания Мэри чувствовала жару и ей было очень обидно за несчастных влюбленных. Наконец, она поняла, что за песня играла на фоне: это была мелодия из «Ромео и Джульетты». Мэри подумала, что это как-то излишне трагично, ну что же.       Оглядев других зрителей, находящихся с ней в комнате, она вышла и прошла ко второй, которая скрывала картину «Мать, просыпающаяся от плача ребенка, 1831». Узнав краткую историю картины, она толкнула дверь.       Что же, здесь тоже было довольно атмосферно. Свет был приглушенным, а на фоне раздавался тихий детский плач. Мэри быстро оглядела картину и вышла — ей она была не очень интересна.       Далее последовала «Сатир и вакханка, 1824», которая тоже была оформлена изумительно, однако не вызвала отклика у Мэри.       «Смерть Инессы де Кастро» заставила Мэри почувствовать мурашки, очень уж ярко были изображены эмоции женщины и льнувших к ней детей. Мэри послушала женские стенания еще немного и вышла.       Когда она подходила к пятой комнате, с «Последним днем Помпеи», предвкушая зрелище так же сильно, как десерт, о котором дети мечтают весь ужин, из комнаты выскочила женщина с плачущим ребенком. Мэри проводила их взглядом и, не читая информации на двери, потому что — зачем, если она и так знакома с этой историей, вошла.       Комната была погружена в полумрак и заполнена жуткими звуками. Если в предыдущих комнатах звуки просто подчеркивали сюжет картины, помогали окунуться в атмосферу происходящего, то здесь эта жутчайшая какофония практически переносила тебя в ту трагедию. Здесь были крики людей, неясный свист, ржали кони и рушились здания. Кто-то кричал, кто-то плакал, возможно, даже молился. Тревожная музыка только усугубляла положение вещей.       Свет был направлен так, что акцентировал внимание на лицах людей и островок чистого неба, красные прожекторы подсвечивали летящее пламя, из-за чего создавалось впечатление, будто картина горит. Некоторые источники света периодически мигали, искрились и меняли яркость, так что казалось: картина жива, и трагедия происходит прямо на твоих глазах.       Мэри замерла в двух шагах от полотна и подумала, что прекрасно понимает того маленького ребенка, который так отчаянно плакал. Будь она младше — она бы тоже плакала. Немного запоздало она обнаружила, что находится в зале совершенно одна, в то время как в предыдущих «купе» два-три человека обязательно присутствовали рядом с ней. Она сжала ремешок сумки чуть крепче и стала изучать картину тщательнее, все-таки не зря она так мечтала ее увидеть.       Картина угнетала, это правда. И угнетала так сильно, что Мэри становилось все более не по себе. Она даже не заметила, как в комнату вошел еще один зритель. Он мельком окинул взглядом девушку, и, узнав, подошел.       — Впечатляет, правда? — спросил Иван, немного поддавшись к Мэри. Она вздрогнула, затем повернулась к мужчине и, увидев, кто стоит перед ней, почувствовала, как сильно у нее холодеют руки и как тяжело вдруг забилось сердце. Несмотря на то, как мощно ее нервировала картина и как странно она чувствовала себя в компании Ивана, она улыбнулась:       — Вы меня напугали.       — Извините.       — Ничего. Да, действительно впечатляет. Оформители сделали все, чтобы от одного взгляда на нее становилось страшно.       — Да и сама по себе картина страшная.       — Очень, — кивнула Мэри и поймала себя на том, что ищет слова для продолжения беседы,— Любите Брюллова?       Иван пожал плечами, не отрывая глаз от картины. — Билет мне отдала Лизавета Васильевна. Ей его подарили в каком-то клубе рукоделия, а у нее сегодня смена.       — А у вас выходной.       — Как видите, — Иван улыбался, а Мэри почувствовала себя дурой. Ясное дело у него выходной, чем ты вообще думаешь?       Она покраснела и повернулась к картине, однако, как она ни старалась, а сконцентрироваться на ней у нее никак не выходило. Она все думала, что такое бы еще у него спросить и спрашивать ли вообще. Нет, конечно, он первый с ней заговорил, однако они на выставке, на художественной, кстати, вполне вероятно, что ему хочется просто насладиться картиной и вообще… Кажется, он что-то спросил.       — Что? — переспросила Мэри.       — А вы любите Брюллова? — повторил свой вопрос Иван. Он глядел будто бы мимо нее, не пристально.       — Я люблю эту картину, — Мэри окинула взглядом полотно, после чего снова повернулась к Ивану. — Хотя нет. Любила. Сейчас скорее боюсь.       — А почему любили?       — Когда я училась в школе, нам показывали репродукцию в школе . Ее так описывали, что захотелось однажды увидеть ее.       — И как? Нравится?       — Очень. Только страшно.       Иван покивал, соглашаясь, и некоторое время они стояли молча.       Вы, наверное, хотите знать, о чем думал Иван? Иван, в противовес Мэри, которая думала только о стоящем рядом Иване, думал о своем сыне, о своей бывшей жене и о картине. Нет, конечно, узнав Мэри, он немного заволновался. Ровно настолько, на сколько волнуется человек, неуверенный, стоит ли здороваться с малознакомой личностью. Однако, как только разговор начался, эта пародия на волнение тут же исчезла и он снова погрузился в мысли о себе несчастном.       В какой-то момент в жизни каждого человека наступает период, когда он жалеет себя чересчур, слишком драматично. Некоторые лелеют свою жалость к себе, словно дитя, всю жизнь, кто-то наплывами и периодами. У Ивана с самого утра было настроение так себе, а сейчас, стоя в этой жуткой комнате, в этих жутких звуках, оно достигло своей точки кипения. Смотря на происходящую трагедию, Иван вдруг подумал, что это не то, чтобы точно, однако отдаленно описывает его жизнь. Ну, то есть, у него, конечно, все не так глобально и не так драматично, он вряд ли умрет, если не исправит сложившуюся ситуацию, но вот… Но вот как-то так ему показалось.       Да, он взрослый. Но он встал в тупик и не совсем понимал, что же делать дальше. Он тяжело вздохнул и скорее для себя, чем для Мэри, произнес.       — Так безнадежно. Прямо как с Лешей.       — Что? — Мэри повернулась к нему и Иван слегка махнул рукой, после чего все-таки пояснил.       — Это я так. Здешняя мрачная обстановка немного напомнила мне сложившуюся в моей жизни ситуацию.       — Неужели все настолько плохо? — Мэри удивленно вскинула брови.       — Конечно же нет, — Иван посмотрел на Мэри, улыбаясь как-же-ты-наивна улыбкой, — Просто… отдаленно похоже.       — Думаю, главное — это не впадать в отчаяние.       — Конечно.       Мэри хотелось сказать что-то еще, ей так отчаянно хотелось продолжить разговор, что все мысли разом ее покинули. Можно сказать, что некоторое время она тупо пялилась в картину, особо не понимая, на что смотрит. Ей так хотелось, чтобы Иван сказал что-нибудь еще, чтобы она могла поддержать разговор, который сама начать не могла никак.       Думай, Мэри, девочка. Спрашивать о его жизненной ситуации скорее неуместно, чем правильно, ведь вы даже толком не знакомы, про работу спрашивать — это верный путь к скучной беседе. Думай!       И нужная мысль пришла тут же:       — А вы были в других комнатах? — спросила она, повернувшись к Ивану всем телом.       — Только в «Смерти Инессы де Катро».       — Де Кастро, — поправила его Мэри.       — Что?       — Это была «Смерть Инессы де Кастро». А вы сказали «Катро».       Иван рассмеялся.       — Что же. Бывает. А вы? Были в других комнатах?       — Во всех, — кивнула Мэри. — Хотите, я с вами пройдусь по другим?       — А вы не торопитесь?       Мэри отрицательно покачала головой.       — А вам будет интересно посмотреть на экспонаты еще раз?       — Почему нет? — Мэри немного удивлялась тому, как легко ей далось это приглашение и она не переставала думать об этом, пока они с Иваном, комната за комнатой, обходили все картины.       Они оба согласились, что покинуть комнату с «Последним днем Помпеи» им было куда приятней, чем войти в нее. Иван сказал, что «задышалось легче», и Мэри с ним согласилась.       Они переходили из комнаты в комнату и обсуждали картины, как дилетанты, ничего не смыслящие в живописи, и опирались только на свое эмоциональное восприятие. Ивану больше всего понравилось в «Итальянском зале», как он выразился, там было тепло и уютно, мол, словно в отпуске побывал. Мэри спросила, бывал ли Иван в Италии и он ответил отрицательно, после чего они принялись за обсуждение всех фактов и стереотипов об Италии, которые были им известны.       Когда они обошли портретный зал, восхитившись портретом всадницы, Мэри почувствовала грусть от того, что им пришла пора прощаться.       Ивану грустно не было, однако он был человеком старой закалки, поэтому, вместо того, чтобы попрощаться, он предложил Мэри зайти в кафетерий по соседству, выпить чаю, да продолжить приятную беседу.       Быстрее, чем она смогла понять это приглашение, Мэри согласилась.       Кафе представляло собой типичную кондитерскую, чем-то похожую на «Вкусняху», однако более старую, в такую мама водила Мэри после школы, когда та училась классе во втором, а то и первом.       Они заказали чай и пирожные, Мэри — медовик, Иван — корзиночку с кремом.       Чай им подали в граненых стаканах с подстаканниками, как в поездах, Иван настоял не том, чтобы заплатить за заказ и они расположились за столиком у окна.       Едва попробовав медовик, Мэри посмотрела на Ивана:       — Ваш медовик куда вкуснее.       — Рад это слышать, — рассмеялся он. — Давно вас, кстати, не было видно.       — Как-то так получилось, — Мэри ложечкой отделила коржи друг от друга. — В университет было много дел.       — Лизавета Васильевна о вас спрашивает.       — Почему?       — Чем-то вы ей понравились. Она постоянно о вас спрашивает, почему-то думает, что мы с вами хорошо знакомы.       — Интересно, — Мэри сделала глоток. Чай был горячим.       — Говорила, что вы на меня постоянно так смотрите, будто привидение увидели.       Мэри поперхнулась и покраснела. В смысле «привидение»?!       — Она так говорила?       — Угу, — Иван тщательно пережевывал пирожное.       Мэри вдруг захотелось рассказать ему, что до этого они встречались в «Лютой стерве» и что именно на нее он упал в тот день во время драки. Поэтому она отломила себе кусок побольше, чтобы пережевывать его дольше, пока не пропадет это желание. Почему-то ей не хотелось говорить об этом. По крайней мере сейчас.       Иван расправился с корзиночкой и посмотрел на Мэри.       — Вы знаете, мне постоянно кажется, что я вас где-то видел.       Мэри, в это время жующая медовик, только пожала плечами.       — И это не зависит от того, что вы часто заходите к нам в кондитерскую.       Мэри снова пожала плечами. Медовик кончился и она отхлебнула спасительный чай.       — Хорошая выставка была, — сменил тему Иван. — Когда я был в вашем возрасте, такие не делали. Были просто залы и картины, никакого музыкального сопровождения. Поэтому выставки я не любил.       — Когда я была маленькая, мама часто брала меня на выставки, — Мэри улыбнулась. — И я всегда засыпала на них.       Иван рассмеялся.       — Ну… я не спал, конечно, но скучал сильно.       — Но выставку действительно хорошо оформили, — Мэри все топталась на одном месте. Легко постучала ногтями по стакану и спросила. — А вы женаты?       — А почему вы так решили?       — Кольцо, — она кивнула на его руку.       Иван проследил за ее взглядом, вpялся левой рукой за кольцо и немного покрутил его.       — Это привычка. Я в разводе.       — Сожалею.       — Не стоит, — Иван слегка улыбнулся, но от его взгляда ей стало неуютно. Она пожалела, что спросила об этом.       — А вы?       — М?       — Замужем? — Иван кивнул на ее правую руку. Мэри иногда носила там мамино кольцо, потому что только с него оно не спадало.       — Нет. Это мамино. Просто по размеру подходит только безымянный, она его носила на указательном. Но у меня есть молодой человек.       — Это хорошо. Серьезный?       — Очень серьезный. Мы живем вместе.       — Это очень хорошо. Надеюсь, у вас все сложится лучшим образом.       — Спасибо, — Мэри улыбнулась.       Что-то шло не так и Мэри это чувствовала. В противовес их прошлой беседе, когда она пережидала дождь во «Вкусняхе», разговор не клеился и выходил скомканным. Это беспокоило ее, ведь она никак не могла понять, в чем же дело. Казалось бы, вы только что вышли с выставки, так и поговорите о ней. Но как-то не выходило.       Причина тому была очень проста: Иван думал о сыне. Он даже не замечал, что их разговор не складывался, ведь, по его мнению, все шло хорошо. Просто, пока Мэри судорожно пыталась придумать тему для разговора и вся тряслась от мысли, что ему с ней неинтересно, Иван мыслями был о-очень далеко.       Наконец, Мэри не выдержала:       — Вы, наверное, устали, а сидите тут со мной.       Иван усмехнулся куда-то в сторону, затем перевел взгляд на Мэри.       — Мне приятна ваша компания. Извините, я что-то задумался.       Мэри слегка приподняла уголок губ.       — Давно вы с вашим молодым человеком вместе?       — Пять лет.       — Ну… не так, чтобы много, но с тем, как сейчас живет молодежь, нормально.       — А сколько вы с вашей женой прожили? — Мэри закусила губу, а затем добавила, — Извините за такой личный вопрос.       — Да ничего тут личного нет, — потом задумался. — А сколько ж мы с ней? Получается, в двадцать я женился… Что-то около шестнадцати лет.       — А вам сейчас…       — Сорок четыре.       «Матушки», — подумала Мэри.       — А вам?       — Мне двадцать один.       — Чудесный возраст. Спокойный.       — А почему вы развелись?       — Если бы я понимал… Хотя, если бы я знал, какой она будет спустя несколько лет жизни в браке, то я, наверное, и не женился.       — Но вы любили ее?       — Конечно. Но, в самом деле, я не разочаровался в браке самом по себе. Просто вот… мне не повезло, — Иван развел руками. — Так что не воспринимайте мои слова, как истину, скорее всего у вас все сложится лучше.       Мэри почувствовала легкое раздражение от его отцовского тона. Хотя, именно в отцы он ей, пожалуй, и годился.       — Не буду, — тихо сказала она. — Моя мама была счастлива в браке, так что, думаю, у меня есть с кого взять пример.       — Вот и славно. Ваши родители живут с вами?       — Мама в селе постигает все тонкости единения природой, а папу я не знала. Он погиб, когда я была совсем маленькая.       — О, извините, я не хотел вас расстроить.       — Я его толком не знала, так что не извиняйтесь. Но мама рассказывала о нем только хорошее.       — Это хорошо, — Иван допил остатки уже остывшего чая и посмотрел на Мэри. — Хотите еще пирожное?       — Спасибо, но нет. Я наелась, — Мэри покачала головой.       — Что же… Тогда, вероятно, нам пора?       Мэри окинула взглядом его руки, немного жилистые, красивые, как ей показалось. У Коли могли бы быть такие руки, будь ему сорок четыре…       Мэри вздохнула, улыбнулась и кивнула.       Когда они подошли к остановке, Иван рассказал Мэри, где живет. Точного адреса он, конечно, ей называть не стал, а так, обобщенно, мол, вон в том районе, в противоположной стороне от вас, так что мне на другую остановку, но я с вами пока что постою, если вы не возражаете, конечно. Мэри не возражала.       Пока Иван рассказывал ей что-то о школе, она решила узнать, который час, и полезла в сумку за телефоном. Однако она его там не нашла.       Она проверила правый карман, затем левый, маленький боковой внутренний, большой боковой наружный, еще раз правый, снова левый, тщательно обследовала дно и ее охватила легкая паника.       Потеряла? Украли? О, божечки!       Она в небольшой панике огляделась по сторонам, будто воришка мог стоять рядом с ней, размахивая ее телефоном, и снова принялась за штурм сумочки.       Иван заметил, что Мэри как-то нервно шарит по сумке и спросил:       — Что-то случилось?       — Телефон. Никак не могу найти.       — Может, завалился куда-то между складок? У моей бывшей жены телефон всегда терялся в подкладке.       — Нет, я уже проверила.       — Хотите, я вам позвоню? Ну, чтобы легче найти было.       — О, это было бы просто отлично.       Она продиктовала Ивану свой номер и, когда он нажал на зеленую трубку, они оба замерли. Где-то в недрах сумки завибрировало и Мэри успокоилась. По крайней мере, он с ней, а это уже хорошо.       Телефон оказался между страниц книги, ну кто бы мог подумать.       Мэри поблагодарила Ивана, посмотрела сколько времени, а тут и автобус подъехал. Так что здесь они и попрощались.       Иван проводил автобус взглядом до поворота и двинулся через дорогу к своей остановке. Номер телефона девушки он, кстати, сохранил.       На всякий случай, наверное.

***

      Коля ждал ее дома. Основной причиной того, что он приобрел только один билет, было то, что он хотел сделать ей сюрприз.       Не как извинение, а так. Просто потому… просто потому что Мэри любила сюрпризы. Как-то по-особенному он извращаться не стал: просто приготовил ее любимый греческий салат, попробовал приготовить морковные котлеты из книжки рецептов Мэри, которую она держала под микроволновкой (они получились страшненькие, зато с душой), на гарнир отварил рис (получилось неплохо), купил ее любимый торт-безе и белое вино.       Так, простенько. Чтобы просто пор      адовать.       Он как раз сервировал стол, когда Мэри крикнула из коридора, что она дома. Он поспешил к ней, прижал к себе, поцеловал в губы.       Мэри слегка опешила от такого проявления чувств, однако на поцелуй ответила.       — Я приготовил тебе сюрприз, — сказал Коля, когда поцелуй прекратился.       — Правда? Какой? — Мэри сбросила туфли и оставила сумочку на тумбе, куда они обычно складывали ключи.       — Я приготовил ужин.       — Ого! — Мэри сделала вид, что крайне удивлена. Коля периодически готовил, простенько, но вкусно.       Однако, когда Мэри, переодевшись в домашнее, увидела, что именно он приготовил, то поняла: так он еще не готовил.       Мэри посмеялась над морковными котлетами, по-доброму, ласково, уж больно страшными они вышли. Коля почувствовал, как краснеет, но остался доволен тем, что вкус Мэри устроил.       Коля разлил вино, когда они съели примерно половину порции.       — Как выставка?       — Ох, она была просто с ума сойти, какой. Спасибо тебе за билет, — она взяла бокал и сделала маленький глоток. — Жаль, тебя рядом не было.       Коля сидел с поднятым бокалом и деланно-недоумевающим выражением лица. А как же… тост? Увидев его, Мэри прыснула.       — Извини, пожалуйста, — она снова подняла бокал и легонько чокнулась с Колей. — За чудесные выставки.       — Да, — Коля тоже сделал глоток. — Но я хотел сделать тебе сюрприз.       — И тебе удалось. Знаешь, она была…       Я думаю, что вы вряд ли хотите заново читать описание всей выставки, так что предлагаю сразу перенестись к реакции Коли.       — Ничего себе! Звучит здорово, — сказал Коля, когда Мэри закончила рассказ. — А то, как ты описала комнату с «Помпеи» — просто жуть.       — Это ты еще в ней не был, — Мэри подхватила сыр с салата. — Это фета?       — Сиртаки.       — Тоже нормально, — она откусила кусочек. — Кстати, знаешь, кого я там встретила?       — Кого?       — Ивана. Ну, того пекаря, — пояснила Мэри, заметив, как нахмурился Коля.       — А он там откуда был?       Мэри пожала плечами.       — Сказал, что ему коллега билет отдала. — Мэри немного подумала о том, стоит ли Коле знать, что они пили чай. И решила: нет, пожалуй, нет.       Коля внимательно посмотрел на Мэри, словно что-то выискивал. Мэри выдержала взгляд и он вернулся к своей тарелке.       — Я рад, что тебе понравилось.       — Я тоже.       — И что ты, наконец, увидела ту картину.       — О, да. За это тебе отдельное спасибо, — Мэри тронула его за локоть и, наклонившись, поцеловала.       Было что-то особенное в этом, ужинать тем, что Коля приготовил специально для нее, в пижамах, с долей романтики, но без той розовой сопливости, которая бывает присуща парам, которые только-только начинают свои отношения.       Говорят, быт убивает любовь. Мэри любила Колю и верила, нет, знала, что Коля любил ее. И пусть иногда на нее находили периоды печали, когда не радовало ничто и никак, и быт действительно стирал ту грань между «я счастлива, если он счастлив» и «романтики нет, а, значит, он меня не любит», ровно в этот момент, в эту самую секунду, она была счастлива, по-настоящему счастлива именно из-за того, что они вместе, в быту или нет, а они тут, рядом, естественные и настоящие.       Где-то на задворках мелькнула мысль о том, что Иван прожил со своей женой шестнадцать лет и развелся.       Мэри подумала: а какой она была, эта его бывшая?       И в этот момент Коля углубил поцелуй, притягивая ее к себе. Похоже, намечалось что-то более хмельное, чем вино.