Terrified and jubilant

      И как мы здесь оказались? А самое главное, зачем? Тысячи вопросов завертелись у меня в голове при виде крошащихся каменных статуй. Нет, задерживаться тут точно не стоит — слишком уж то замшелое существо в углу пристально смотрело на тебя. Ну, а ты просто кружилась по грязному залу, не обращая никакого внимания на чересчур густую тишину. Ни птичьего щебета, ни завывания ветра — только стёкла витража трещали под твоими подошвами. Каменный истукан продолжал неотрывно следить за твоим весёлым танцем. И даже увязавшаяся за нами дворняга чувствовала что-то неладное — скулила и жалась к моей ноге, хотя обычно держалась на весьма почтительном расстоянии. — Ууу, блестяшка! — я даже дёрнуться не успел, как это дерьмо оказалось у тебя в руках.       Казалось бы обычное цветное стёклышко, подобное другим здесь. Только вот края его были чертовски острыми, а твои пальцы по-человечески неловкими. Капелька крови заскользила вниз под твоим недоумевающим взглядом. Я метнулся в отчаянной попытке не дать ей коснуться пола, но даже это оказалось бесполезным. Каменные горгульи просыпаются от одного лишь запаха человеческой крови, тем более от такой. Я мог убежать отсюда в любую секунду, просто оставив тебя на заслуженную идиотской наивностью смерть. Никаких торгов с совестью, нет-нет. Однако я начал лихорадочно призывать свои копии, пока ты всё ещё вертела в руках чёртову стекляшку. Никчёмное создание, как же я ненавидел тебя за всю эту глупость и беспомощность. Я что было мочи молотил клинками по каменным телам, едва успевая уворачиваться от когтистых лап. Иллюзии давно уже пали смертью храбрых, а ты с любопытством смотрела на приближающуюся к тебе тварь. Мельче остальных, но оттого ещё более неуловимую и смертоносную. Ты дёрнулась навстречу, продолжая сжимать стёклышко в своей ладони. Края нещадно впивались в нежную кожу, отчего прекрасная алая кровь струилась меж пальцами и капала на пол, вызывая истинное наслаждение у крадущейся к тебе гаргулье. Ты видела её, прекрасно видела, и даже будто бы поправила волосы, обнажив шею. Мне хватило сил создать новые копии, а самому броситься к вашей прекрасной паре, выхватив тебя буквально из-под когтей каменной твари. Зажав мелкое, даже по человеческим меркам, тело, я рванулся вперёд, пытаясь крошить горгулий свободной рукой. Путь к отступлению был очевиден — копии теснились у единственной двери. Однако здесь было поразительно много окон, и я помчался к наиболее разбитому, закрыв твоё лицо свободной ладонью. Уж мою-то кожу не способна ранить такая мелочь, как стекло. А вот падение вышло весьма и весьма чувствительным, я даже было выпустил тебя, от чего твоё тело безвольно прокатилось по земле и на мгновение застыло. Однако, ты резко подняла голову и тут же вскочила на ноги. Я перебросил тебя через ограду и мгновенно перемахнул через неё сам, чтобы тут же взять твоё жалкое человеческое существо обратно на руки и пуститься от этого места прочь со всех ног.       Я сбавил ход где-то через двадцать минут после нашего счастливого побега. Сначала ты недовольно кряхтела и вертелась в жёстких руках, пытаясь устроиться чуть удобнее, теперь же, однако, затихла и кусала сухую кожу губ. Я даже говорить не хотел о твоей ничтожности, ты и сама осознавала её на моём фоне с самого начала этого странного путешествия. С того самого мгновения, когда твой мутный силуэт навис надо мной, а тонкие пальцы хлопали по жёстким щекам. Ты всерьёз думала, что эти жалкие прикосновения могут пробудить хоть кого-то, не говоря уже обо мне. Но нет, изнеженные человеческие руки не способны на подобное, а вот запах вполне мог. Единственное, что никак нельзя было назвать жалким во всём твоём существе. От тебя совсем не пахло страхом. О, этот запах я знал, любя и ненавидя его одновременно. Мне ничего не стоило внушить ужас прекрасным крылатым созданиям или же извечным соседям по той проклятой зеркальной тюрьме. Отец, брат и многие другие деликатно и монотонно пытались начать извечный разговор о добре и чести, в сотый раз отбивая надоевшие всем нам фразы, но нет, даже сквозь это размеренное семейное спокойствие я каждым миллиметром кожи ощущал всепоглощающее чувство страха. С тобой же всё было иначе. Бесстрастность, столь несвойственная людям, сменялась идиотским восторгом от мерцания газовых небесных гигантов. В ту ночь я был особенно заинтересован в твоём испуганном визге и просьбах о пощаде. Я мечтал вдохнуть кисло-сладкий аромат человеческого ужаса. Тогда мои ладони опустились на хрупкие рёбра, с несвойственной страстью скользнув ещё ниже. Черствые губы потерлись о жилистую светлую шею, чтобы спустя мгновение оттянуть разгоряченную кожу. Пребывая в грёзах о сдавленных попытках сопротивления, я едва не прослушал фразу, что заставила тебя всхлипывать от омерзения и курить всю оставшуюся ночь. Ведь твой язык столкнул с обветренных губ мой когтистый палец лишь для нескольких забавных и жалких слов. «Положи потом на тумбочку сколько не жалко». Пустой, сломанный голос вдруг осёкся и ты вскочила, бегло оглядевшись по сторонам. Мы оба заблудились в наших самых привычных ипостасях, в нашем зеркальном лабиринте слабостей. Тогда ты и предложила мне закурить. Честно признать, я так и не понял предназначение человеческих сигарет. Особенно непонятной их частью казался мне желтый квадрат "фильтра" на конце. Но несмотря на редкие моменты твоего триумфа, я всё так же продолжал считать тебя ничтожно жалкой, но что-то теперь заставляло меня спасать твою сущность из самого пекла. И это что-то до жути напоминало мне о брате.