You've got me seeing stars

      Лондон. Этот город манит своей красотой, завораживает туриста с первого взгляда. Кто бы мог подумать, что впечатление от вида широких улиц, по которым туда-сюда снуют бодрые туристы и спешат на работу невыспавшиеся горожане, архитектурных сооружений, сделанных сотни лет назад, которыми люди не перестают восхищаться и по сей день, и даже от проезжающих красных двухэтажных автобусов будет настолько сильным. Парень, ехавший в маленьком форде с уснувшей на его плече матерью, от которой все еще несло спиртным, глядел в окно не отрываясь, старался запомнить этот миг, эти невероятно красивые картины, словно боясь, что если он упустит из вида хоть одну мельчайшую деталь, то вскоре непременно все забудет. Недолгий путь от Брайтона, находящегося в восьмидесяти километрах от Лондона, утомил только Аннетт, которая уснула через десять минут небыстрой езды. Сейчас Джонатан с тоской вспоминал прохладное море (стоял жаркий май, однако морские воды нагревались там не раньше середины июня) и белый песок города-курорта, который он покинул, а также друзей, которых пообещал навещать раз в две недели, хотя и понимал, что вряд ли это будет возможно в связи с большими финансовыми трудностями, которыми семья Уилсонов обременена не первый год.       С тех самых пор, как Аннетт начала пить из-за случившегося выкидыша, ее любящий и заботливый муж Фред старался приложить максимальные усилия, чтобы заработать деньги на ее лечение, но большинство из тех, что он откладывал, она находила и тратила в баре. Они посетили все лечебницы города, где их то и дело направляли в Веллингтон Хоспитал, лучшую приватную клинику Лондона, один прием в которой стоил почти всю зарплату Фреда. Он устроил на неполный рабочий день на тот же завод, где работал сам, и шестнадцатилетнего сына, а сам взял вдобавок ночную смену. Первое время им было очень нелегко, и, скорее всего, семья бы распалась, если бы не упорство и оптимистичность Фреда.       Джонатан все еще помнил те дни, когда Аннетт была ласковой и доброй мамой, что не выпускала его гулять на улицу без шапки и готовила чудесное овощное рагу. Теперь же без бутылки и в трезвом состоянии ее можно было увидеть крайне редко. Конечно, ее отношение к родным не изменилось, временами она плакала и умоляла простить ее, хотела завязать тысячи раз, но затем вновь срывалась и становилась непоколебимой и холодной. Со временем становилось все хуже: она забывала то, что делала десять минут назад, порой долго не возвращалась домой из-за того, что забывала местоположение бара, в котором находилась. Это пугало Джонатана, а вместе с тем на него взваливалось еще больше ответственности. Казалось, его жизнь теперь заботила разве что соседей, выглядывающих из двери каждый раз, когда Аннетт кричала на сына на лестничной площадке из-за того, что он в очередной раз спрятал бутылку, а затем уходила. В шестнадцать лет вся его жизнь переменилась: он стал реже появляться на уроках из-за подработок на заводе, а меланхолия постепенно окутывала его с ног до головы. Но даже спустя три года, когда он знал все бары и пабы в городе, а весь персонал знал его и по его приходу сразу же указывал на сидевшую за стойкой Аннетт, когда он не сдал ни одного экзамена, что, по словам учителей, было очевидно, в душе парня все еще теплилась надежда на то, что очень скоро мама пойдет на поправку, папа станет больше времени проводить дома, а сам он вернется к прежней жизни, где был душой компании в любом кругу молодежи, пересдаст экзамены и поступит в хороший колледж.       Сейчас же они не спеша ехали по утреннему Лондону, следуя по подсказкам навигатора, и верили в то, что в Веллингтон Хоспитал, деньги на прием в который заработать они сумели из последних сил, им окажут надлежащую помощь и вскоре они смогут жить как прежде. Жить счастливо и беззаботно, вместе собираться за ужином и рассказывать, что нового произошло за день с ними в этом большом, прекрасном городе, ездить на выходные в Брайтон и встречаться со старыми знакомыми, а с новыми проводить время в самых интересных уголках Лондона. Хотя все это казалось Джонатану сейчас очень далеким и несбыточным, ему все же очень хотелось надеяться на выход из этого темного тоннеля, даже если проблесков света еще не было видно.       Пока Фред разговаривал с хозяйкой квартиры, которую они арендовали, Джонатан начал выгружать вещи из машины и перетаскивать их в новое место жительства. На сколько они там? На месяц? На полгода? Ответа на этот вопрос дать никто не мог, ясно было лишь одно: они задержатся там до тех пор, пока Аннетт не вылечится, а после, возможно, они и не захотят переезжать обратно. С этими мыслями Джонатан вошел в квартиру. Она сразу показалась ему уютной, но осматриваться времени не было: им надо было перенести вещи, привести маму в порядок и сразу же отправиться в клинику. Через минуту Фред занес ее на руках, сориентировался и направился в ванную. Осознанно встав на ноги, женщина начала умываться, пока Джонатан доставал из маленького рюкзака ванные принадлежности. Спустя час они уже вновь ехали по уже наполненным шумом машин и людей улицам Лондона, слушая утренние новости по радио. Прибыв к месту назначения, все пребывали в молчании. Перед ними предстало больших масштабов здание с множеством стеклянных окон. Казалось, с того момента, как они покинули Брайтон, прошла уже целая вечность, хотя то были всего лишь мимолетные два часа.       Первым из машины вышел Фред. На его лице отобразилась натянутая улыбка, когда он посмотрел на Джонатана с Аннетт. Им всем нужно было набраться больше смелости, прежде чем войти в клинику, хотя этого момента они ждали довольно долго. Никто не знал, что скажут врачи, каков будет окончательный диагноз, сколько придется ждать. Они так и оставались в неведении все эти долгие три года, когда это касалось болезни женщины. Да они, на самом-то деле, и не знали, болезнь это была или же просто алкогольная зависимость со всеми вытекающими из нее последствиями — даже в местных больницах Брайтона никто не мог сказать точно. Все вместе они поднялись на этаж неврологической реабилитации, где располагался кабинет доктора Льюиса Митчелла, с которым Фред общался вчера по телефону. Они ждали еще двадцать минут, прежде чем доктор смог их принять. В палату зашли только Фред и Аннетт.       Джонатан никогда не любил больницы. В первый раз, когда он туда попал, ему было семь лет. Он сломал ногу на футбольном поле. Изначально его напугал запах фармацевтических средств, которыми постоянно переполнены такие заведения, затем — люди в белых халатах, которые ходили по коридорам настолько быстрым шагом, что, казалось, тотчас сбили бы с ног этого маленького мальчишку, крепко вцепившегося в подол маминого платья. «Эй, Джо-Джо, все будет хорошо, ты же знаешь, никто не причинит тебе вреда, ведь у тебя есть я и папа» — сказала Аннетт и поцеловала сына в макушку. Именно тогда Джонатан почувствовал себя неуязвимым, он поверил в силу родительской заботы и любви, которая могла защитить его от чего угодно. Теперь же он глядел в родные лица и чувствовал себя разбитым и беспомощным. Он потерял чувство, которое зародилось в нем тогда, три года назад. Три года назад ему пришлось стать взрослым и самодостаточным. Три года он спасал семью, но при этом ему не удалось спасти себя, ведь теперь он не видел своего будущего, у него не было амбиций, цели, мечты (ему ли не знать, что некоторые мечты никогда не сбываются), даже соломинки, за которую можно было ухватиться, чтобы оттолкнуться ото дна. Лишь здесь, в Веллингтон Хоспитал он задал себе вопрос: а что дальше? Он все пытался найти на него ответ, но так и не смог: впереди была лишь бесконечная пустота.       Наконец, дверь открылась и из палаты вышли родители и доктор Митчелл. Он не выглядел старым, но усталость от работы, от людских бед и болезней, к которым он никогда не оставался равнодушным, оставила свой след на его лице в виде маленьких, едва заметных морщин.       — Мы вам очень признательны, док. Никто не мог нам так помочь, как вы, но все же я сомневаюсь… — голос Фреда звучал неуверенно и хрипло, не успел он договорить, как врач перебил его.       — Мы создадим для вашей жены максимально комфортные условия и окажем ей помощь, насколько это возможно. Приятно было с вами пообщаться, буду ждать завтра в 10:00 , вы знаете, куда подъезжать, — доктор Митчелл говорил расслабленно, с улыбкой, так, что глядя на него начинаешь верить в то, что все проблемы скоро разрешатся сами собой. «Ну, это ведь его работа, — подумал Джонатан, — уверен, что глядя на него даже самые заядлые скептики уверовали бы в то, что человек может превратиться в жабу по мановению волшебной палочки». Доктор пожал руку Фреду, приобнял Аннетт и быстро скрылся за дверью. У него наверняка было еще несколько десятков пациентов, которым он должен был так же сказать, что все так или иначе образуется, что все будет хорошо, даже когда на самом деле все совсем наоборот.       — Куда подъезжать? Какая помощь? Какой диагноз, мам, пап? — нервничая, спросил Джонатан, хотя не был еще окончательно уверен, готов ли услышать ответ.       — Амнестический — выдохнув, ответил Фред; Аннетт опустила голову, но Джонатан все равно успел заметить, что по щеке у нее скатилась скупая — не такая, как когда она молила их с отцом о прощении, перед этим осушив бутылку хорошего виски. – Они ждут нас завтра, чтобы поместить ее в реабилитационный центр, что находится при клинике, в десяти минутах езды отсюда. Они хотят положить ее на три месяца. — В этот момент Аннетт с громким всхлипом прижалась к груди Фреда, а он обнял ее, положив подбородок ей на голову, и тоже заплакал. Это был первый раз за долгое время, когда Джонатан увидел сплоченность семьи, даже при таких удручающих обстоятельствах.