Ядовитый плющ

«Предателей не нужно проклинать, Не нужно мстить им и плести интриги. Их нужно просто быстро забывать, Закрыв навеки, как плохие книги. Предателей не нужно оскорблять, — Прощайте их и отпускайте с Богом. Лишь нужно плотно двери закрывать, Их оставляя за своим порогом. Предателей не нужно обижать, — Они и так обижены Судьбою, Ведь мать их не учила предавать. Оставь им право дальше прозябать В согласии со своей душой гнилою. Предателей не нужно презирать. Презрением своим себя марая, Не стоит своё сердце осквернять. Предателей не стоит унижать, — У них и так дорога — в Ад от Рая.»

      © М. Гусляков.

Peter Bradley Adams — Song for Viola

      POV Том.       Я смотрю.       Я смотрю как она лежит, будто кукла, будто спящая красавица. Я смотрю на её локоны цвета шоколада, которые всегда так нежно, и в то же время, небрежно были разбросаны по её плечам. Я смотрю на её, теперь уже совсем ничего не выражающее, лицо. И вроде бы, она, но одновременно, будто совсем чужая: незнакомая мне девушка. И я смотрю на красивое белое платье на ней. Навсегда невеста и никогда жена.       Я смотрю на её маму, её бедную, скорбящую маму. И сердце моё, не переставая, обливается кровью. Кидаю взгляд на её отца и замечаю, как он пытается скрыть свои слёзы и, внезапно накатившую слабость, которая теперь, будто стала вторым именем для него.       А я стою и не слышу собственных слов. Читаю с листка прощальную речь, а перед глазами всё плывёт от застилающей пелены слёз. Я не пытался как-то повышать свой голос или выделять интонацией слова, какое теперь это имеет значение… для неё? Руки трясутся и на мгновение мне начинает казаться, что я теряю сознание.       В какой-то момент я снова кидаю взгляд на неё, так неестественно лежащую в гробу. Мне хочется закричать, но тело будто меня не слушается. На мгновение я ощущаю себя неподвластным самому же себе. Я не могу… Я просто… Я не могу! Конечно, меня никто и никогда из её родственников в открытую не обвинит в её смерти, но разве нужно говорить то, что все и так прекрасно понимают? Я, наверное, больше никогда не смогу заглянуть в глаза её матери с чистой совестью. Или пожать руку отцу и беззаботно распить с ним по бутылочке пенного. Никогда. И я не виню их. Я виню себя.       Заканчиваю свою сухую речь слабым кивком в сторону гроба и прикусываю губу, чувствуя, как слёзы накатывают с новой силой, затягивая петлю на моей шее. Я был последним, кто говорил, так что теперь оставалось только смотреть на то, как заколачивают крышку гроба. Этот звук забивающихся гвоздей… Я никогда не забуду его. Мерзкий звук, пронизывающий до самых косточек, забирающий у тебя последнее и единственное, ради чего ты жил.       Внезапно мне становится тяжело стоять на ногах, и я наспех хватаю первую же попавшуюся ладонь в свою и крепко сжимаю, не переставая стоять прямо и не опуская головы. Я прекрасно понимал, что если дам себе волю, то на один труп здесь станет больше. Я не мог позволить себе дать слабину здесь и сейчас. В какой-то момент рука, которую я держал, торопливо начала вырываться из моих объятий, и я мельком взглянул на её владельца. Это был младший брат Николь. Я видел его лишь однажды, потому что он жил в другой стране и с другой семьёй. Я особо не лез в их дела семейные, но в лицо-то я его помнил. Он спешно одёрнул руку, наградив меня презренным ненавистным взглядом, от которого мне хотелось разлететься на тысячу осколков. Да, наверное, так мне и надо.       Закапывают. Я смотрю на тёмно-коричневую безжизненную землю, за которой постепенно скрывается гроб, забирая с собой навсегда возможность увидеть вновь мою девочку. Постепенно люди начинают расходиться, а я продолжаю стоять. Я готов жить здесь, лишь бы любимая была под боком. Я не уверен, сколько я простоял — может быть, час, а может и два, но кладбище уже пустовало. Я даже не заметил, как солнце постепенно начало садиться и наступали сумерки. Сжимаю кулаки, чувствуя себя каким-то беспомощным, бесполезным и никому не нужным. Впиваюсь ногтями в кожу, причиняя себе боль, делая хоть что-нибудь, чтобы как-то наказать себя за её смерть. Боль окутывает меня с новой силой и, не выдержав, я просто падаю на колени, закрывая лицо руками. Дикий рёв вырывается из самой груди, разрывая душу на части. Я не могу… Я не могу без неё. Пожалуйста, только не сейчас, пожалуйста!       И почему жизнь настолько несправедлива? Почему судьба посылает нам тех или иных людей, заставляет к ним привыкнуть даже против нашей собственной воли, а потом просто забирает, отрывает их от сердца? Я не чувствую к себе ничего, кроме ненависти и презрения, которыми как раз одарил меня её брат. Да, он абсолютно прав. Я виноват. Мне нет и никогда не будет прощения, ведь я потерял её, я убил её.       Срываю с себя галстук, продолжая громко и безудержно плакать и начинаю ненавидеть себя ещё больше за подобную слабость и её проявления. И когда это я успел стать такой размазнёй?       — Том, прошу… уходи, — чья-то рука ложится мне на плечо, и я замираю, слыша до боли знакомый голос. Её мама.       — Пожалуйста… Симона, умоляю Вас, позвольте хотя бы приходить время от времени? — Кидаю на неё свой болезненный взгляд, буквально стоя перед ней на коленях.       Но в ответ я получаю лишь отрицательный кивок головой и не менее страдальческий взгляд. Внутри обрывается последняя нить, которая связывала меня с чем-то светлым, с надеждой на что-то лучшее, но нет. Мне нельзя будет приходить.       — Я и так разрешила тебе слишком многое… — Её губы дрожат, а в глазах застыли слёзы. Она быстро мотает головой, затем запрокидывает её назад, словно прося помощи у кого-то.       Симона разрешила мне присутствовать на похоронах и даже прочитать траурную речь, за что я был ей просто безмерно благодарен, ведь она не на шутку разругалась со всеми родственниками, которые желали смерти мне. Симона заменила мне мать, но теперь… теперь она тоже отворачивается от меня. И, поверьте, я никого не виню и никогда не смогу начать ненавидеть кого-то больше, чем ненавижу себя.       Закрываю глаза и, прошептав одними губами «хорошо», медленно провожу кончиками пальцев по могильной плите, где написано её имя, ласково обвожу контур цифр даты рождения, а затем и даты смерти, чувствуя всю свою немощь и жалость. Затем подымаюсь с колен и бреду к своей машине, напоследок кинув взгляд на Симону, и осознавая, что сегодня я окончательно потерял всё то хорошее, что когда-либо случалось со мной. Боль, которая наполняла меня, была неописуемой и непередаваемой.       Терять близкого человека — это всегда очень больно, но терять последнее, что хоть как-то напоминало о ней — ещё больнее. Я не мог поверить и даже не мог принять всё это сполна, прочувствовать, чтобы хоть как-то запустить процесс скорби, чтобы поскорее избавиться от навязчивого чувства вины. Я просто не мог! Я будто находился в зале ожидания перед казнью или что-то типа этого. Ведь самое страшное в смерти отнюдь не сама смерть, а её предчувствие и страх перед ней же.