Her arms were a place free of war

Все заливает багровое зарево. Оно везде — ползет по стенам кристаллами лириума, в глубинах которых покоится опасный красный отблеск; на руках, перепачканных горячей и липкой кровью, чей тошнотворный запах впивается в обоняние; светится алым в кошмарных пустых глазницах демона, что все бьется и бьется с нечеловеческим ревом о замкнутый барьер. — Нет, нет, оставь меня... — слетает слабый хрип с пересохших, едва шевелящихся губ. В нем сил — только на этот хрип, да на то, чтобы отшатнуться назад, спасаясь от наваждения. Все заливает багровое зарево. В барьере алеет брешь... — Каллен... Слуха касается мягкий, почти нереальный шепот. Как призрачное эхо, забредшее в безумный кошмар по ошибке, по нелепой случайности. Он закрывает глаза покрепче, но даже под веками видит лишь рдяный. — Каллен! Из сна его вырывает прикосновение холодной руки. Он рывком подымается с подушек, на мгновение даже здесь видя только багрянец — и только ее лицо светлеет на этом фоне. Тревельян вздрагивает от его резкого движения, невольно убирая руку от его взмокшего лба, пока он смотрит на нее, будто не в силах осознать происходящее, и только его тяжелое, сбитое дыхание звучит между ними беспокойным мотивом. — Эвелин... — наконец, проговаривает Разерфорд, когда в глазах его мелькает понимание. Напряженные плечи опускаются и судорожная хватка мозолистых пальцев на спутавшихся простынях слабеет. — Плохой сон? — пальцы ее действительно удивительно холодные — на холод он и списывает дрожь, которая пронзает тело, когда она легко скользит рукой по его предплечью, выше, чтобы остудить прохладным прикосновением разгоряченную шею. — Худший, — Каллен бормочет едва слышно, не горя желанием вдаваться в подробности. Говорить о нем вслух все равно, что претворять его в реальность, и он не знает, что хуже — делать это или осознавать, что когда-то он и был реальностью. Он шумно выдыхает и откидывается назад на подушки. Только сейчас он замечает, что она уже накинула тунику и шнуровала ботинки. Собиралась молча ускользнуть? И снова он обременил ее своими тягостями. — Прости меня. Это все отсутствие лириума, я просто... — Нет, — категоричные нотки в голосе Тревельян можно уловить моментально. — Даже не думай извиняться. Я знаю, что тебе нелегко, но, Каллен, то, как ты пытаешься... как борешься с этим, это... — Глупо. Так мне иногда кажется. — Смело. Это смело и я... — она запинается, вдруг смотря на него с такой щемящей нежностью, что он почти боится услышать то, что она скажет. Но Эвелин держит паузу; склоняется к нему ближе — так, что он чувствует ее дыхание на своей щеке — и целует в уголок губ. — Создатель, как же я тебя за это люблю. В этот момент он будто бы слышит даже, с каким тяжелым звуком что-то рушится у него внутри. Но это всего лишь раскалывается тяжелый камень на душе, что тяготил ее так долго. Он притягивает Тревельян к себе еще ближе, все еще горячими после лихорадочного сна руками сжимает почти до ломоты в ребрах, и целует так, как, кажется, не целовал ни разу до этого. — Несчастный командор, полюбивший леди Инквизитора, — выдает он после с хриплым смешком, от которого, будь она сейчас на ногах, у Эвелин ослабли бы колени. — Он никогда больше не будет несчастным, — Тревельян проводит пальцем по так полюбившемуся шраму над губой. — Больше никаких кошмаров, пока я рядом. Да. Пока она рядом.