Her arms were a place free of war

Эвелин вздрагивает, когда горячие пальцы ведут невидимую дорожку вниз по пояснице, считая каждый позвонок. Ее платье с глубоким вырезом на спине позволяет Каллену прикоснуться к покрытой мурашками коже даже до того, как они оказываются в благодатной темноте первого попавшегося зала. Кажется, зала трофеев. А потом ощущение горячей ладони сменяет прохладное прикосновение стены, к которой она прижимается лопатками, притягивая к себе издавшего негромкий смешок мужчину. Возбуждение пополам с волнением заставляет кровь закипать, жаром расползаясь по телу, изнывающему от даже такой, все еще неполноценной близости — его руки на ее талии, ее — буквально везде. Скользят по широкой груди, пытаясь подцепить застежки мундира, касаются гладко выбритого подбородка, остужают своей прохладой разгоряченную кожу шеи. Причудливый контраст. Выворачивающее наизнанку столкновение. Откуда-то из-за закрытой двери доносится шум еще не окончившегося бала. Бальный зал все еще полнится звуками искусно просчитанных разговоров, шорохом шелка о шелк, отрепетированными переливами смеха и замысловатыми музыкальными мотивами, под которые кто-то непременно танцует. Добровольно или не имея другого выбора, но собравшиеся там принимают участие в заключающих актах Игры, расшаркиваясь в пустых любезностях, из-за разукрашенных ширм пытаясь обсудить все то безумие, что творилось на сегодняшнем балу. Им не привыкать рассуждать о темах, не касаясь их напрямую, поэтому в зале, скорее всего, даже не раздадутся слова "предательство" и "переворот". Зато то тут, то там будет звучать имя леди Инквизитора, которая, посчитав, что долг свой она выполнила, в этот же момент будет прикусывать нижнюю губу, чтобы сдержать стон, когда знакомые губы коснутся чувствительной жилки на шее. Поймать их могут в любой момент, и оттого хватка у обоих почти судорожная. Это невозможная глупость, непозволительное безумие — так рисковать репутацией Инквизиции, которую и без того мало кто жаловал. Но весь вечер скованное напряжением тело требует разрядки, а непривычная обстановка так и подстегивает внутреннюю жажду бунта. Им обоим претит все в этом дворце — весь его вылощенный, полированный фасад, все лицемерие, что лезет из каждых щелей, вся пустая красота, золотым напылением покрывающая каждую поверхность — и они находят спасение от этого в неподдельных порывах, в искренних, неприкрытых желаниях. В иной красоте, от которой оба так отвыкли. Ее тело, не скованное доспехами и не скрытое мантией, буквально сводит его с ума, заставляя мысли путаться. Одетая в шелк вместо стали, Эвелин будто движется даже иначе — плавно, изящно. Маняще. И он откликается на этот зов, даже в темноте способный представить, как она выгибается под его беззастенчивыми прикосновениями, стараясь не издать ни звука. — Ты прекрасна, — хрипло шепчет он куда-то ей в плечо, прокладывая дорожку из поцелуев вдоль ключиц. — Совершенна. Эвелин запускает пальцы в его светлые волосы, откидывая голову назад, когда горячие губы опускаются ниже. Легкая шелковая ткань вдруг кажется ей невозможно тяжелой, тесной, и она тянется свободной рукой, чтобы помочь ему чуть спустить ее платье с плеч, позволяя прохладному воздуху послать волну мурашек по обнаженной коже груди. Он чувствует, как сильно колотится ее сердце — его перебой ощущается пульсом под пальцами, и он слышит этот беспокойный ритм, когда склоняется, чтобы провести языком по ложбинке между грудей. Эвелин издает приглушенный всхлип, чувствуя, как невыносимый жар лижет низ живота. У нее всегда кружилась голова от того, как много внимания он был способен уделить каждому участку ее тела, но сейчас любовь к мучительно-медленным прелюдиям уступает отчаянному желанию поскорее ощутить его максимальную близость, стащить этот слишком хорошо сидящий на нем мундир, чтобы коснуться почти лихорадочно горячей кожи. — Скорее, — бормочет она, то ли к тому, чтобы он не мучил ее, то ли к тому, что у них мало времени. Но, как бы там ни было, просить дважды его не нужно. Каллен помогает ей отыскать пуговицы на мундире, и спустя пару секунд он летит на пол, а Эвелин принимается за пояс. Он вздрагивает, когда ее холодные пальцы случайно касаются его живота и мышцы напрягаются, и без того скручиваемые почти болезненным желанием. — Тише, тише, — ее шепот раздается над самым ухом, когда она справляется с его поясом и брюками. Притягивает его ближе, одной рукой приподнимая подол своего платья. — Иди ко мне. Это не приказ, но он слушается безоговорочно. Первый же толчок заставляет Эвелин уткнуться ему в плечо, заглушая почти облегченный стон. Она позволяет Каллену подхватить ее под бедра, прижимая к себе крепче, и скрещивает ноги в лодыжках у него за поясницей. Несколько мгновений они оба не двигаются, наслаждаясь знакомым чувством, которое вдруг позволяет забыть о том, где они, что здесь делают и чем все может обернуться. Чувство само по себе жаркое, влажное, но при этом настолько чистое, что напряжение, не отпускавшее с тех пор, как они прибыли в Орлей, покорно отступает перед ним. Наконец Тревельян нетерпеливо ерзает бедрами, и Каллен, повинуясь ее немой просьбе, двигается навстречу, легко находя размеренный ритм, от которого спина ее выгибается, выдавая ее одобрение. Вдохи и выдохи становятся шумными, а хватка ее пальцев на его широких плечах — слишком крепкой, того и глядишь останутся красные следы-полумесяцы от коротких ногтей. Когда до них едва доносятся чужие шаги, он только склоняет голову, прижимаясь лбом к ее взмокшему плечу, а Эвелин обвивает руками его шею; но это всего лишь шевалье или кто-то из гостей минует двери никого не волнующего зала трофеев, и когда звук шагов снова стихает, Тревельян отчасти нервно, отчасти с облегчением коротко смеется, чувствуя, что и Каллен улыбается тоже. — Сумасшествие, — проговаривает он, снова растягивая момент мучительно-сладкой паузы, пока Эвелин тянется к нему за поцелуем. После этого возобновленный ритм теряет свою размеренность, с каждым движением становясь нетерпеливее и беспорядочнее. Кожа, которой губы и язык касаюся в коротких, жалящих поцелуях, становится солоноватой на привкус от пота. Даже ее пальцы кажутся теплыми в жаре, окутывающем их с похабным звуком соприкасающиеся тела. Быстрее, хаотичнее, жестче — в какой-то момент их охватывает облаком легкое мерцание, выхватывая знакомые черты из темноты, и до Каллена не сразу доходит, что это свечение магии, которую Эвелин не может сдержать. Или не хочет, чувствуя, как она бурлит внутри и отзывается легким покалыванием во всем теле, вызванная предпосылками удовольствия, которое готово вот-вот захлестнуть с головой. — Каллен, — выдыхает она резко, обхватывая его крепче, подаваясь навстречу почти отчаянно. — Каллен, пожалуйста.... Она не знает, о чем просит (или умоляет) его, но, похоже, знает он, потому что со знакомой кривоватой усмешкой проскальзывает рукой между их телами, быстро находя пальцами чувствительное место. Эвелин почти хнычет, чувствуя себя так, будто еще чуть-чуть — и всего станет слишком много. Ощущения захлестывают ее, прикосновения жгутся, и за короткое мгновение до того, как перед глазами начинают плясать огоньки, а Каллен почти рычит ее имя куда-то в изгиб ее шеи, она откидывает голову назад, наплевав на то, как вспышка боли пронзает ушибленный о стену затылок. Волна наслаждения перекрывает все эти мелочи, затмевает любое неудобство, заставляя мир сузиться до одной точки, что в следующий миг взрывается буйством чувств. Как залп фейерверка. Как затягивающая воронка. Как глоток воздуха после целой вечности под водой. Остро, пронзительно, почти невыносимо. Каллен слабо прикусывает нежную кожу ее плеча, пытаясь как-то справиться с рвущимся наружу низким стоном. В одно мгновение кажется, будто все прочее исчезает, и остается только она — тяжело дышащая, почти опустошенная, успокаивающе гладящая его по спине и такая... родная, что сердце болезненно сжимается. Они остаются неподвижны какое-то время, — целую вечность, втиснутую в несколько минут, — а потом он нехотя отпускает ее, помогая опустить и поправить чуть смявшийся подол платья. Мерцание вокруг них все еще не угасло, и в его слабом свете он видит, как она улыбается, когда он заботливо поправляет шелковую шлейку, вновь натянутую на ее плечо. — Теперь можно побаловать гостей танцем леди Инквизитора и командора, — негромко говорит он, когда последняя пуговица на мундире застегнута, а волосы привычным движением руки приведены в порядок. Эвелин вопросительно поднимает брови, напоследок поправляя шпильку в темных локонах. — Ты ведь говорил, что не танцуешь, — подмечает она, делая к нему шаг. — Для тебя, — Каллен касается губами ее виска, приобнимая за талию и направляя в сторону двери, которую еще успел заметить, пока магические блики окончательно не развеялись, — я готов сделать исключение. И от перспективы оказаться в его руках уже прилюдно, что-то сладко ноет в груди.