Драбблы по Алым Сердцам(рейтинг)

Стекло под её пальцами всё ещё холодное — может оттого, что лёд в стакане ещё не растаял, а может оттого, что она всё никак не может согреться. Большинство сказок и дорам заканчивается свадьбой или встречей после долгой разлуки. Но вот радость и удивление от встречи схлынули, первый поцелуй произошёл, а вот дальше… Дальше Хачжин сидит на стуле в чужой кухне, держит в руках стакан с водой и слушает знакомый-незнакомый голос. Со изменился, и эти изменения Хачжин замечает отстранённо, словно ставя галочки в невидимом списке. Ей вообще кажется, что за эти несколько часов, прошедших с их встречи в музее, она перестала что-то чувствовать, словно все мысли, все чувства сковало льдом и душа ее промёрзла до самой глубины. Ей холодно. — Су? Ты в порядке? Она чувствует как привычно напряжены мышцы спины, держа осанку, слышит, как медленно и неохотно трескаются кубики льда в её стакане, она видит его лицо — всё то же, что и несколько сотен лет назад и абсолютно другое. Со шрамом на виске, а не на переносице. С лёгкой небритостью. С короткими волосами. И при этом она знает, что это её Со. Тот мужчина, которого она любит, которому родила дочь. И в то же время он кажется ей абсолютно чужим. — Да. Она отвечает тихо, но чётко, так, чтобы усладить слух императора. И ей становится страшно. Потому что всё их прошлое, тёмной тенью, затмением стоит за её спиной и заставляет вспоминать — смерти, предательства, пытки. И счастливые дни, которых было ничтожно мало, только ожидание без конца, ожидание, в котором она замёрзла. Со берет её лицо в ладони. Они настолько горячие, что обжигают ей щёки. Он смотрит и, кажется, видит в её глазах весь этот лёд. Потому что взгляд его становится растерянным, тени мелькают в глубине глаз. А потом она видит лишь его ресницы, длинные и тёмные, потому что он прижимается губами к её губам. Она покорна. И по-прежнему ничего не чувствует. Пальцы сжимают её плечи, губы становятся всё настойчивее и она приоткрывает рот в ответ. «Если император изъявит желание, то…» Обрывки наставлений кружатся в голове и всё происходящее кажется нереальным. Она несколько часов назад вспомнила этого человека, и вот они целуются и… Со отрывается от её губ, смотрит отчаянно, а потом берёт её руку и прижимает безвольные пальцы к шраму на виске. Шрам реален. Грубая кожа цепляет подушечки её пальцев. Хачжин проводит рукой по линии этого шрама дальше, в волосы. — После такого не выживают. Это её голос? Такой непривычно хриплый. — Да. Он умер. Я выжил. — Кто? — Тот, кто жил в этом теле до меня. Так же, как и ты там. Холодное безразличие хрустит, словно первый ледок под ногой, покрывается сетью трещин. Хачжин вспоминает горячую воду источника, желание выжить, боль в лёегких от невозможности вздохнуть — и удивлённые лица принцев. Она тоже хотела выжить тогда. Больше ничего. Хачжин снова проводил пальцами по шраму. Пусть он и не в прежнем месте, но это прикосновение её успокаивает, заставляет поверить в реальность происходящего. Потом смотрит в тёмные тревожные глаза и тянется сама: поцеловать. Спокойствие, надуманное, лживое, распадается на куски. Они целуются так, как никогда раньше, жадно, страстно, почти кусая друг друга. Хачжин дёргает его рубашку с силой, которую никак не ожидала в себе. Ей просто хочется скорее согреться, проследить ладонями линию ключиц, прижаться щекой к груди, поцеловать в шею, нагло оставив засос на самом видном месте. Она не стесняется пускать в ход зубы. Это животное тёмное безумие захлестывает с головой, сворачивается гюрзой внизу живота. Со подхватывает её под бёдра и сажает на стол. Стакан падает на бок и катится, рассыпая лёд и разливая воду. Юбка намокает мгновенно, а кожа покрывается мурашками, когда Со задирает её вверх. Хачжин приподнимается, помогая ему снять с неё белье. Стол мокрый и холодный, но ей сейчас нет до этого дела. Они даже не раздеваются до конца. — Как хорошо, что это не Корё… — Хачжин смеётся и ловит губами губы Со. Он на миг останавливается — Почему? — Одежды меньше. Он целует её в ответ долго, заставляя кровь шуметь в ушах. Они отрываются друг от друга совсем ненадолго, только чтобы глотнуть воздуха. Руки Со скользят по её коже, сжимают волосы, откидывая голову назад и открывая шею. Она обхватывает ногами его бёдра. Ей уже не холодно. Под спиной что-то мешает, и Хачжин выгибается, чтобы убрать. Руки соскальзывают, Со наклоняется над ней и входит. Первые несколько толчков, медленные, приноравливающиеся, Хачжин целует его в ответ. Стакан катается по столу в такт толчкам, звенит, отвлекает. Этот звук заставляет оставаться в сознании, хотя горячие волны окатывают её тело с каждым движением всё сильнее. И Хачжин наконец чувствует себя живой — не придворной дамой, закостеневшей в ожидании, не наивной девушкой, не знающей, кого она любит, не рабыней, не служанкой. А собой — Го Хачжин, двадцати трёх лет отроду, которая занимается любовью с… Она широко открывает глаза. Со, растрёпанный, в распахнутой рубашке, нависает над ней, загораживая свет. Она вцепляется пальцами в его спину — гладкую, без шрамов, и притягивает ближе, ещё ближе. Потому что он её. И тоже живой. Горячий, тяжело дышащий и влюблённый. Он шепчет что-то, Хачжин не слышит, потому что этот силуэт напротив света — это её собственное персональное затмение. Горячие ключи там, в глубине тела плавят последний лёд, и она закрывает глаза и стонет. Громко и протяжно, не скрывая наслаждения. Тело дрожит, а дыхание срывается. Ей жарко. Она жива. Со движется уже почти не ритмично, но так же сильно. Потом толкается в последний раз и, дрожа, опускается вниз, прижимая её к столу тяжёлым телом. Где-то за пределами их мира стакан, всё же упавший со стола, разлетается на осколки. Хачжин поворачивает голову и целует его куда достаёт. В подбородок. — Со… — Да? — Мы живы.