И в тот момент, когда я упаду

«...А в бессонные, полные отчаяния ночи ты являешься мне не в облике могучего левиафана, но в теле юноши с глазами черными...»

В пять лет Кей боится темноты, чёрными глазами смотрящей на него из-за двери. Он думает, что это страшное уродливое чудовище выжидает пока он уснёт, чтобы утащить его в Бездну — но затем приходит мама. Подворачивает свою длинную выцветшую юбку, чтобы подсесть к нему на кровать, целует в лоб и говорит: “Чужой приходит только к грешникам, милый. Ежечасно помни о семи запретах и ты спасешься. А теперь засыпай”. Кей послушно утопает в набитой перьями подушке и жмурит глаза до красных пятен. На утро он помнит, что ему снились киты — сотни парящих в дануоллском тумане, словно в парном молоке, китов. Ежечасно помни о семи запретах и ты спасёшься. Чужой приходит только к грешникам. В двадцать пять лет Кей больше ничего не боится. В двадцать пять лет он смотрит в пропасть и почти готов сорваться вниз. — Убийца императрицы на свободе! — кричит тощий встрепанный мальчишка-продавец газет. На штиблете у него дыра, картуз накребень, а руки, держащие кипы газет — почерневшие и в мозолях. Он похож на грязного уличного воробья, тонко чирикающего: — Срочные новости! Корво Аттано сбежал из тюрьмы! Покупайте “Огни Дануолла”! “Огни Дануолла”! Убийца императрицы… Кей вышвыривает сигарету себе под ноги и сворачивает под мост. Императрицу убивают в день, когда Акитеру сбрасывают в железный вагон. Но знать и умирает по-другому: если верить газетам, собственный Лорд-защитник вгоняет клинок ей под рёбра и она погибает за считанные секунды. Быстрая, лёгкая смерть. У Акитеру не было такой роскоши. Чума приходит в Дануолл в сезон дождей. По началу никто не придаёт значения ни заразному кашлю, ни чешущейся коже, а крысы — ну, в таком крупном, индустриальном городе как Дануолл их не может не быть, верно? Крысы как крысы. Через восемь месяцев крыса становится символом смерти города. Об этом не пишут в газетах и не говорят на улицах, боясь нарваться на гнев Смотрителей, но каждый знает: город умирает. Невыносимо медленно разлагается изнутри: изъеденными крысами плакальщиками в переулках, заколоченными квартирами, смрадным запахом гниения пробирается в окна, трупным ядом отравляет воду. После того, как затапливают и железными стенами обносят торговый квартал Радшора, оставляя там всех, кто не успел выбраться, трупы в других районах начинают собирать по средам. Целый день до десяти вечера грязно-серые коконы заталкивают в грузовые вагонетки, чтобы потом отвезти и сбросить в затопленные руины — Кей знает точно. Он две недели тратит, чтобы отследить маршрут трупных вагонов, пока не упирается в Радшорские ворота. “Вот оно как”, думает он тогда без малейшего удивления. Людям говорят, что трупы сжигают в целях предотвращения эпидемии, но это, конечно же, всего лишь успокаивающие сказки. Правда в том, что костры уже не помогут. Правда в том, что Дануоллу уже ничего не поможет. Ежечасно помни о семи запретах и ты спасёшься. Как и любой взрослый, мама Кея тоже знала, что такое успокаивающие сказки. Аббатство Обывателей говорит, что семь запретов — это путь к праведности и чистоте души. Соблюдая запреты, ты ограждаешь себя стеной, не позволяющей Чужому себя коснуться. “Следует помнить, что все эти запреты даны, дабы защитить душу от зла. Преступив запреты, ты идёшь по пути Чужого” — говорила мама. В том доме, которого больше не существует, на комоде в материнской комнате стояла стеклянная рама, внутри которой было всего семь строчек. Кею разрешалось заходить, вставать на мысочки, чтобы дотянуться до края, и запоминать их, перечитывая снова и снова:

1. Блуждающий взор. 2. Лживый язык. 3. Беспокойные руки. 4. Бродяжные ноги. 5. Необузданный голод. 6. Распутная плоть. 7. Рассеянный ум.

Кей соблюдает семь запретов двадцать пять лет, чтобы за несколько месяцев нарушить их все. Ежечасно помни о запретах и ты спасёшься. Кей не хочет спасаться. Кей смотрит вниз и думает о том шаге, который отделяет его от пропасти. Аббатство Обывателей посылает Смотрителей в каждое место, в каждый дом, в каждую щель, откуда слышит запах Бездны. Аббатство предупреждает: Чужой — зло, совращающее душу и тихо нашептывающее на ухо дьявольские речи. Любой, кто поддастся соблазну и прислушается к этому шепоту, больше не будет принадлежать сам себе: его душа попадёт в Бездну. В место, где грешники никогда не умирают, обречённые на вечные страдания. Где огонь — это лёд, а лёд — это огонь, где небо и океан перевёрнуты, где зло и добро поменяны местами. Кей трезво думает, что Аббатство само не представляет себе, что такое Бездна. Ему всегда говорили, что у него острый, скептичный ум, не принимающий ничего на веру. И, в конце концов, когда ещё живого Акитеру увозят навсегда похоронить под толщей воды, веры не остаётся вовсе. Когда офицеры городской стражи врываются в материнский дом, чтобы конфисковать имущество “чумного”, опечатанное в собственность города, вера превращается в отторжение. Ежечасно помни о запретах и ты спасёшься. И это самая большая ложь, которую мама когда-либо говорила Кею. Человек в узком рединготе появляется из-за угла, инстинктивно заставляя его отпрянуть. Неприятный пронизывающий взгляд провожает в спину вдоль улицы, побуждая натянуть капюшон ниже и идти быстрее, ныряя через железные калитки улочек и переулков. В последнее время прятаться стало сложнее — в такое время в городе никому не верили, видя в любом прохожем прокаженного. Городская стража и Смотрители упивались всеобщей паранойей — Кей ещё по учебникам помнит, что для власти нет более раздольного времени, чем болезни и войны. Эти мысли едят его ненавистью изнутри, подпитывают хриплый кашель и червями копошатся в голове. Сейчас ему точно нельзя попадаться. Кей чешет до крови руки под рукавами пальто и перебирается на аллею, ведущую в Винный квартал. В Винном квартале живет Старая Ветошь. Сумасшедшая старуха известна на весь Северный берег — Кей помнит её с тех пор, когда ещё боялся темноты. Любимое развлечение местных оборванцев — кричать ей оскорбления в спину и швырять камни в каморку, в которой она живет, но Старая Ветошь редко обращает на это внимание. Она исписывает стены нечитаемыми надписями и оставляет заполненные каракулями листы — километры корявых букв на домах, в которых больше никто никогда не будет жить, и бесконечное количество обрывков, заполненных старческим неразборчивым почерком. Старая, слепая и нищая, она постоянно бормочет себе под нос и никого не интересует, даже городскую стражу. Те только смеются, проходя мимо: ну, право, кому может помешать облезлая старуха, копающаяся в мусоре? Нет смысла её трогать — чума, хозяйка улиц, сама её заберёт, говорят они. Но Кей знает — чума не тронет Старую Ветошь. Это знание приходит постепенно, вырастая из оторопелой, случайной догадки. “Этого не может быть” превращается в неистовый огонь той самой горячной уверенности, которая всегда появляется незнамо как и незнамо откуда — и которая не требует подтверждений. Это знание растёт из сотен и тысяч историй, которые Кей слышит с самого детства — тех самых, которые мама запрещала слушать. Тех самых, что ненавидит Аббатство Обывателей. Тех, что Старая Ветошь из года в год бормочет себе под нос. Это знание растёт из старушечьих дневников, тщательно собираемых по пустынным улицам. Конечно, я расскажу тебе, дорогуша. У меня теперь нет от тебя секретов. Мои унылые дни похожи на окна в доме. Из кухни я вижу сад и деревья с листьями, попорченными тлей. В глубине сада еще заметен холмик — там прежде положили на покой нечто, завернутое в одеяло. Окна гостиной выходят на улицу. В них видны соседи: они поджигают свой дом, запершись изнутри. Тепло и уют, дорогуша. В спальне тоже есть окно. Оно выходит на унылый переулок, где хулиганы играют с каким-то стариком. Двое бьют его палками, а девка пинает его под ребра. Ох, хотела бы я получить эти кости, чтобы сварить их. В этом доме никто больше не живет, дорогуша. Никого из тех, кого тебе хотелось бы встретить. Когда-то мы с мужем были прекрасной парой и жили чудесно. Вера Морэй, говорили мне, ваш дом не уступает особняку Бойлов. Ваши обеды и званые приемы славятся на весь город. Когда юный Соколов решил написать мой портрет, я цвела. Сиятельно, сказал он… Тогда он был еще совсем юнец. Рисовал знатных и красивых людей страны. Все хотели, чтобы он написал их портрет, но это меня, дорогуша, он запечатлел на холсте. Блестящая картина, хотя и стоила мне кучи денег. Но в нашей жизни были не только картины и балы, нет-нет! Мы с мужем путешествовали по островам. Добирались до самого края, до красных утесов Пандуссии. Там мы спускались в глубокие пещеры и бродили со свечами в руках, разглядывая каменные стены. Много чудес нам довелось видеть, но чудеснее всего был мальчик с черными глазами. Там было много знаков и костей, искусно вырезанных и отполированных до блеска. Я принесла старые кости в дом, но ничего не сказала моему дорогому мужу. Я научилась варить их и вырезать из них украшения. Из костей получаются отличные подарки, дорогуша. Тот немой мальчик брал их у меня. Он их очень любил. Частенько приносил мне новые кости, поднимал над головой, чтобы я их видела, а в его глазах — ведь говорить он не мог — я читала "Бабушка, сделай для меня новые украшения!" Он стал большим человеком в Башне Дануолла. Маленький немой мальчик стал королевским палачом и обзавелся большим сверкающим мечом. Мне были нужны хорошие кости. Кости, чтобы вырезать, полировать, украшать. Мой милый старый муж всегда очень уставал. Однажды я сварила ему суп, и он заболел. Мне всего лишь нужны были кости. Для маленького немого мальчика, который напоминал мне мальчика с черными глазами. А когда муж умер, я больше не хотела оставаться там. И вот теперь я стара, и никому не нужны мои подарки. Старая Ветошь копается в мусоре и кормит пташек, что слетаются к ее ногам. Никто не приходит ко мне на чай, дорогуша. Да еще болваны с Боттл-стрит не оставляют меня в покое. Бугай Слэкджов и его подпевалы не дают проходу старой женщине. Однажды мы будем вместе. Ты и я в холодной ночи, и только звезды сверху и снизу. И тот, с черными глазами, дорогуша. Винный квартал полон дыр и разрухи. Крысы несутся под ногами, ведомые запахом падали — острые зубы и растопыренные лапы, запачканные в крови Плакальщиков узкие морды и чёрные бусины глаз. Это смерть города у меня под ногами, думает Кей, переступая через мусор и тряпки. Это смерть города. В плесневелых подвалах и темных подворотнях бугаи Слэкджова продают нищим спасение — грязно-голубые бутылки с эликсиром Соколова, спасением от чумы. Попытка растянуть агонию, вот что это на самом деле. На старых винодельных заводах Слэкджов разбавляет эликсир проточной водой, пока от гения Соколова не остаётся только голубой цвет. Спасения в этом нет. Впрочем, Кей его и не хочет. Кей хочет… Кею нужно доказательство того, что есть что-то гораздо более древнее и всемогущее, чем бесполезная вера в запреты. Кею нужны доказательства того, что тела, сброшенные по ту сторону Родшеровских ворот — не последнее пристанище. Но, на самом деле, возможно, Кей сам не представляет, что и зачем ему нужно. Удержаться от падения или упасть? Когда вера уходит и остаётся только город, медленно опускающийся на дно Мирового Океана, возможно он просто ищет последнюю надежду. Говорят, Чужой ходит среди нас. “Он уже здесь” — кричат надписи на стенах в заброшенных домах. Если он здесь, то Кею нужно его найти. Дом Ветоши прячется в переулке за погрязшей в разрухе набережной, чуть дальше, чем посты городской стражи — синие мундиры и электрическое потрескивание световых стен, ловушек для убийцы Императрицы — и добраться до него легко, если идти в обход, через винодельню. Говорят, Чужой оставляет свои следы — кости китов со странными, мистическими знаками. Когда они с Акитеру были маленькими, то верили, что так Чужого вызывают из Бездны еретики. Страшные сказки для шаловливых детей. Эти сказки — не то, во что Кей собирается верить теперь, но больше у него ничего не остаётся. Он заворачивает за угол. Амбалов Слэкджова, местного хозяина трущоб, не видно. Это даёт возможность незамеченным обойти дом по периметру — тот заколочен, сюда давно добралась болезнь, оставляя после себя мух и крыс — и подтянуться до ржавой лестницы, чтобы забраться в окно второго этажа. Никто не знает, как Старая Ветошь входит и выходит из своего полностью заложенного кирпичами дома, так что Кею приходится искать обходные пути, разбивая стекло локтем. Внутри затхло и влажно, будто что-то непрерывно гниет. Запах сладковатый до тошнотворного, приходится зажимать рот платком, глаза слезятся. Даже привыкнув к виду мумифицированных тел, высушенных чумой, Кей всё равно каждый раз до ёканья в груди боится наткнуться взглядом на трупы, сложенные у стен. Но здесь ничего нет: в дощатом потолке дыра, комната пустая, если не считать грязного матраса, пустых бутылок и — Тот, кто ходит здесь, есть вместилище всех вещей. Он и колыбельная, и хруст костей под зубами. Надпись огромная, кривыми оборванными буквами — не разобрать, если только ты не провел недели, изучая почерк Старой Ветоши и выискивая его по всему Северному берегу. Она тянется через все стены комнаты, заключая её в кольцо: “зубами” слегка заезжает на “тот”. Сердце Кея бьётся гулко и громко в тишине похороненного дома. А потом он слышит: — Иди сюда, дорогуша! Ты успел как раз к чаю! Спускайся, спускайся, я подарю тебе подарок на день рождения. Это сухой и старческий, неприятно скрипучий голос — точно такой же, как и сама Ветошь. Кей такой её и помнит. Глаза белые и неподвижные, точно из стекла, смотрят мимо него с другого конца комнаты, когда он спускается по обветшалой лестнице на первый этаж. Седые сальные волосы в неопрятном пучке, истлевший воротничок завязан неопрятной лентой под самым горлом. Кожа обвисла и пошла морщинами, словно трещинами. — Я хочу покормить пташек, — скрипит Ветошь, перебирая грязные ложки на столе. Кей, затаив дыхание — смрад становится нестерпимым — приглядывается. Системы у неё нет, она просто переставляет их с места на место, как одержимая. Безумная старая ведьма. — Сходи на улицу, сам забери свой подарочек, дорогуша. Она машет рукой в оборванном тряпье куда-то направо, в другой коридор. Кей обходит её по стене, стараясь не приближаться. Детский страх перед сумасшедшей старухой иррационально клокочет где-то в грудной клетке. Он уже знает, что обнаружит во дворе, обнесенным сплошным высоким частоколом. Он уже находил их — и каждый раз это оказывалось бесполезно. Разочарование ухает вниз тяжелой гирей, но Кей упрямо сводит губы и спускается по каменным ступеням на жухлую траву. Алтарь подзывает его сложенными на уличной скамье костями. Такие алтари он ищет по всему городу в домах тех, кого Смотрители забрали за поклонение Чужому. Вряд ли кто-то из этих бедолаг когда-либо его встречал — во всяком случае, Кей ни разу не находит этому подтверждения. Они просто… верят? И что-то в этой безудержной вере заставляет их собирать китовые кости, что-то толкает их рисовать одно и то же, словно у всех них в голове один трафарет, древний и инстинктивный, как само мироздание Что-то подсказывает им, как сложить всё правильно, по порядку, одинаково — абсолютно одинаково у совершенно незнакомых друг с другом людей в разных концах Дануолла. Только, подходя ближе, Кей понимает, что алтарь Старой Ветоши отличается от остальных. Её руна чёрная. Кей подходит вплотную к скамье. Руны Чужого по обыкновению сделаны из китовых костей — есть какое-то поверье, связывающее китов Мирового океана с миром Бездны, так что его знак всегда вырезан на вытянутых костяных овалах. Кей проводит по точно такому же овалу пальцами, не веря своим глазам. Кости чёрными не бывают. Руна под подушечками пальцев — бугорки символа, древнего, как сами Острова. Круг и несколько линий. Всего лишь силуэт, картинка — за которую людей бросали в подвалы Аббатства, признавая еретиками и дьяволопоклонниками. И теперь Кей наконец знает, почему. Он чувствует. Земля на краю обрыва трепещет под ним. Руна пульсирует в его руках. Воздух вокруг неё нагревается, хотя она шершавая и прохладная, словно камень — но Кей чувствует, как тепло доходит до его лица. Он уже здесь, думает Кей. Я вот-вот упаду. — Ты так долго меня искал, — говорит Чужой. — Так долго настаивал на встрече… Как я мог не придти? Звучный мужской голос — низкий и вибрирующий, как и руна в руках Кея. Он прижимает её к себе, чувствуя биение, потустороннее и запредельное. Устрашающая, бесконечная древность бьётся в его руках. Он прикрывает глаза. Он боится оборачиваться. — Цукишима Кей, — в голосе скрадывается смешок. Кей чувствует мурашки, бегущие по рукам и спине, как будто Чужой говорит ему прямо на ухо. Шепчет дьявольские речи. Любой, кто поддастся соблазну и прислушается к этому шепоту, больше не будет принадлежать сам себе: его душа попадёт в Бездну. — Ох. Мне казалось, после смерти старшего брата, ты отрёкся от учений Аббатства?.. Ты же сам меня искал. Зачем прячешься теперь? Кей понимает: если он обернётся, пути обратно уже не будет. Он рухнет, упадёт вниз и будет падать камнем бесконечно, бесконечно долго. Его душа попадёт в Бездну. Прямо в руки Чужого, доброжелательно раскрывшего обьятия, как и полагается воплощению древнего зла. Поэтому Кей говорит: — Я не боюсь, — с пробивающимся страхом в голосе. И оборачивается. — Это было храбро, — в голосе Чужого слышится одобрение. — Ты напомнил себе, что это только твоё решение? Лицо у Чужого… человеческое. Раскосые глаза, приподнятые скулы, узкий подбородок, плавная линия челюсти — Чужой один из самых красивых мужчин, которых Кей когда-либо видел и представлял. Он даже слишком похож на человека: в дорогом костюме английской шерсти и лакированных ботинках его легко можно было вообразить случайным буржуа, идущим по людным улицам в Квартале особняков. Можно было бы подумать, что на самом деле Чужого не существует — и кто-то просто разыгрывает Кея, поддаваясь его фантазиям. Но только… Чужой улыбается. ...с человеческого лица на Кея смотрели настолько нечеловеческие глаза, что он едва может дышать. Чёрное, непроглядное затопило белок и радужку, погрузило весь в мир темноту и остановило ход времени. Оно мраком проникло Кею в грудину, за ребра и мясо, прорываясь к самому нутру, ворвалось внутрь, поменяло местами сердце и голову. Заставило его задохнуться, запросить воздуха, сделать глубокий глоток. — Вот так, — кивает Чужой, делает пару бесшумных, кошачьих шагов вперёд. — Вот так. Дыши. Нам же не нужно, чтобы ты умер. Кей и так умрёт. Не от удушья, так от чумы. Не от чумы, так упадёт вниз. — Не забегай вперёд, мой друг, — мурлычет Чужой, качая головой и обходя его сбоку. Профиль у него тоже обманчиво человеческий. — Зачем торопиться? У нас так много времени. — Ты убьёшь меня? — по-детски спрашивает Кей, провожая его глазами. — Заберёшь мою душу в Бездну? Чужой и его чудовищные глаза смеются. Громко, весело — как будто ничего смешнее он не слышал за всю свою бесконечную жизнь. У него чёрные, растрёпанные волосы, которые он то и дело смахивает с одной стороны лба, и цепкая зубастая улыбка, которую он щерит, когда говорит: — Только если ты сам захочешь. И в этих словах нет ни капли смеха. Кей думает, что хотел бы. — Не прямо сейчас, — журит его за спешку Чужой. Его глаза облизывают Кея, словно черные языки огня. Кей чувствует жар, собравшийся под ребрами. — Нам многое нужно сделать. Ты должен получить… Как же говорит моя старая подруга? — Подарок, — севшим голосом подсказывает Кей. — Точно. Подарок на день рождения. Ежечасно помни о семи запретах и ты спасёшься. Чужой приходит только к грешникам. Грехи Кея подталкивают его с обрыва. — Ты сам выбираешь свою судьбу, мой маленький Цукишима Кей. Я всего лишь… Прихожу и ухожу, как твой друг и наблюдатель. Умрёшь ли ты или выживешь, как будешь пользоваться моим подарком, — Чужой вытягивает руку и берёт Кея за запястье, мягко, нежно, почти любовно. У него пальцы — лёд и талая вода, — решать только тебе. Я не буду тебя судить. Никто не будет тебя судить. Блуждающий взор. Лживый язык. Беспокойные руки. Бродяжные ноги. Необузданный голод. Распутная плоть. Рассеянный ум. — Ты пришел сюда искать отмщения, — чужая ладонь гладит тыльную сторону его руки, голос Чужого становится ниже и ниже, заставляя Кея дрожать от озноба. Его глаза, такие устрашающие, чужеродные всей человеческой цивилизации, медленно скользят вверх, от предплечья к открытой шее, от подбородка к глазам самого Кея. Это страшно, стоять на краю пропасти. Держать её за руку. — Твой подарок — это возможность. Делай то, что считаешь нужным, Кей, — он улыбается, беря его ладонь в обе свои руки. Ежечасно, постоянно, ежедневно, каждую минуту своей жизни — всегда держись запретов, чтобы сохранить свою душу в невинности и цельности. Чтобы не упасть в Бездну. — Я чувствую, что ты сможешь удивить меня. — Кей чувствует, как руна, прижатая к груди, начинает биться в унисон с собственным гремящим внутри сердцем. Вот значит, как это происходит, думает Кей. — А я никогда не ошибаюсь в таких вещах. Чужой наклоняет голову, не переставая смотреть ему в глаза. — Покажи миру, — шепчет он, — историю своего падения. И целует его ладонь. В том месте, где на коже сияет черный, пульсирующий знак Чужого.