Кровные узы

***

      Ожидание мучительно давит на нервы.       Бледные руки с длинными пальцам беспокойно ковыряют пуговку на пиджаке.       Самые необходимые вещи собраны и уложены в маленький чемодан. Дом пуст и стерильно чист. Множество вещей банально вынесено на помойку. Ковры, скрученные в трубки, стопкой покоятся возле стены. Оставшаяся мебель накрыта дешевой плёнкой. Сейчас тяжело поверить, что этот дом когда-то был полон движения и жизни. Вместо звенящей пустоты – любимый инди-рок из старой колонки, и запах маминого яблочного пирога, приготовленного на скорую руку. Она ушла, а с ней и часть души Молли. И дома больше нет.       Если вглядеться в пол, можно увидеть своё отражение. Пара бессонных ночей и моющее средство, обильно разбавленное горькими слезами, смогли придать эффект зеркала даже крашеным доскам. Поначалу Молли находила в этом спасение. Работа должна была помочь остудить воспаленный мозг, который последние две недели активно работал и не желал знать, что такое сон и еда. Под карими глазами начали залегать тени, оттенок которых с каждым днем становился всё темнее. Вес стремительно падал. Было предельно ясно, что тело истощено.       «Но не разум».       Разум лишь стремительно набирал обороты, пытаясь поставить разрушающие мысли на сплошной, непрерывный поток; пытаясь разогнать их течение до скорости света. «Смыть. Уничтожить. Оттереть воспоминания от пола и стен. Детство. Все, что напоминает. Запахи дома. Запах... мамы. Будто не было никакого детства. Как примирится? Сделать вид, будто ничего не было. Избавится от всего, что напоминает о ней».       Молли жаждала смертельно устать. Так сильно, чтобы на мысли, душевные истязания и страх попросту не осталось сил. Она жаждала снисхождения спасительной пустоты. Но где-то в мозгу перегорели предохранители. Уже ничего не помогало. И каждый день, вновь и вновь, девушке приходилось заходить на новый круг ада.       — Выпей хотя бы чаю, — через пелену мыслей донесся откровенно безразличный голос соцработницы. Руки девушки, как и она сама, не шелохнулись, оставаясь в том же застывшем положении, что и час назад. Только пальцы ещё крепче вцепились в ни в чем не повинную пуговку.       Молли давно собрана.       Молли надела старый мамин пиджак.       Молли сидит на диване.       Молли смотрит в стену.       Молли старательно пытается забыть как дышать.       Андрей Сергеевич. 27 лет. Не женат. Детей нет — всё, что о нем сказали. Не более было известно со слов матери. Первый брак распался из-за того, что глава семьи, оказавшийся тираном, регулярно избивал свою жену. С помощью связей в суде, уроду удалось безапелляционно получить права на единственного сына. Далее — стандартная схема: взращенный в ненависти к матери сын, сам наотрез отказался от встреч и звонков. Это всё.       Тема блудного сына всегда считалась болезненной. От одного упоминания на лице матери появлялась гримаса боли, а на глаза наворачивались слёзы. Молли же, априори испытывавшая неприязнь к бурным проявлениям эмоций, старалась не лезть туда, куда не следует. «А жаль».       Солнце начало опускаться. Стены просторного зала окрасились в теплый оранжевый цвет, приукрашенный тенью-мозаикой из растущих возле окна молоденьких яблонь. Вокруг царила тишина, но вдруг: — Приехал! — громко всплеснула руками доселе неподвижно стоящая у окна женщина. Её радостный жест трудно было не заметить: Молли даже подскочила на месте. «Будто молнией ударило. Будто кто-то очень крепко приложился к голове арматурой».

***

      Когда все формальности были до конца улажены, а бумаги переданы непосредственному опекуну, дверь спокойно отворилась. Резкий поворот головы — шея девушки хрустнула и заныла от целого часа неподвижности. «27 лет? Выглядит намного младше».       Широкоплечий парень, высокого роста, аккуратно вошел в комнату, продолжая дружелюбно переговариваться с соцработником: — Спасибо, что пошли навстречу. Это крайне важно. Семья должна держаться вместе, — улыбка, обнажающая идеально белые зубы, казалась непомерно фальшивой. Однако собеседница, не замечая этого, лишь улыбалась в ответ и добродушно кивала, заглядывая парню в рот.       Иссиня-черные волосы, лежащие на лбу гладкими прядями. Шрамы на брови и на мочках ушей. Яркие и наглые темные глаза, которые быстро пробежались по тонкому, дрожащему силуэту. Губы расплывшиеся в ухмылке. Взгляд Молли с трудом оторвался от лица парня, когда пришло осознание, что она откровенно его рассматривает. Глаза стыдливо опустились вниз, щеки залил румянец. Чёрная водолазка под горло аккуратно обтягивала рельефные мышцы. "Он одет во все черное. И руки неестественно сильные для такого худого телосложения". Внутри, под сердцем что-то резко оборвалось. Эмоции, что Молли так кропотливо и старательно отделяла от себя и запирала в себе, смешались в кучу. Что-то горело и пульсировало во всем теле, ища выход. Ей не нравилось. Её беспокоила такая реакция организма. Предчувствие. И её внезапно накрыл страх. "Что-то очень плохое должно произойти. Неминуемо должно". Глаза Молли сузились, зубы со скрежетом сжались, и мозг выдал ещё одну кристально чистую эмоцию, помимо предшествующего ей страха: «Ненависть». Руки предательски вспотели. Глубокий вдох. — Маша, сходи в туалет. Нас ждет долгая дорога, — мягкий, подчёркнуто заботливый голос эхом отскочил от стен. Зубы девушки недовольно скрипнули, а страх, смешанный с ненавистью, заставил повыше вздернуть подбородок и расцепить онемевшие руки. «Ха. Перед кем выделываешься? Меня то ты не обманешь. Насквозь тебя вижу». — Я Молли. Меня все так зовут.       Яркие губы внезапно искривились, с трудом сдерживая смешок. Чёрные глаза смотрят с интересом и вызовом: — Маша, нам давно уже пора. «Он меня со свету сживет. Но я заставлю его пожалеть об этом».