Невыдуманные истории

Нет сияния праздничных лиц, Настроение — поминальное: Разноцветье двух пар яиц Очень яркое, карнавальное. До икоты наржались вчера, Было весело — феерически, Но поднялись когда с утра… Стало холодно аж космически. Ладно, мелочь, сейчас добьем, Еще ленточками повяжемся, И от смеха совсем помрем… Мы — не трезвые, вам не кажется!!! Чудоня Ночь длинна, любимый, только начинается, Мы еще успеем доломать кровать. Ишь скрипит, несчастная, лодкою качается. Как бы не пришлось нам новой покупать… Лена Акимова Pov Глеб       Пасха настигла меня и Сережу как-то неожиданно: забили на двоих косячок, улетели, помартовали, уснули, проснулись — хоп, и уже Пасха. Сюрприз. Никаких освященных куличей и крашеных яиц, поздний вечер, посчитай ночь. Ощущения праздника тоже не присутствовало.       Зато имелись наши тела и чувства, две бутылки молдавского полусухого красного, объеденно вкусные фаршированные перцы и почти полный кораблик травки. Набор для празднования вполне достаточный!       Слопав по паре перцев — мясных, няма — мы распечатали первый пузырь и с бокалами завалились обратно в постель, пыхать и ласкаться. Ежка льнул котенком, мурлыча нежную влюбленную чушь, родной, теплый, худенький, мерцал в полумраке влажными глазами. Он у меня очень быстро хмелеет, начинает путаться в словах и делать разные нетрезвые глупости. Забавный…       Я придерживал мальчика вокруг талии, выцеловывал ему ушко и, подавая в пальцах дымящий косяк, смотрел, как он втягивает дым и морщится, рассказывал:       — Мама на Пасху как только над яйцами не издевается. В последний раз с нитками их цветными варила, получились похожие на мраморные, все в разводах, красных, синих и зеленых. Красиво было… Еж       выдохнул мне в губы, продолжал смотреть, улыбаясь.       — Я-а бы-ы тоже-е свари-и-ил, — его голос заметно плыл, — но-о у нас н-еет-уу… У-утро-ом после-едни-и съели-и-и…       Я почесался под подбородком, поразмыслил и хихикнул.       — Почему нету? — возразил, откидывая одеяло и открывая — смысла влезать в трусы нет, все равно на попе не задерживаются — собственный обнаженный пах. — А это что, по твоему?       Сережка пощурился снизу на мое лицо, потом на предьяву, пытаясь осознать предложение, сообразил и одобрительно хмыкнул.       — Годятся, — кивнул, словно просыпаясь и обнажая зубки в хитром оскальчике. — Вполне. Только чем красить-то? Да и щекотно, наверно, будет, кисточками…       Я представил себе наши с ним крашеные яйца и заржал конем. Идея показалась весьма привлекательной и требовала немедленного исполнения.       — Сейчас! — предвкушающий развлечение Ежонок вслед за мной слетел на пол, мы докурили остаток косяка и, хохоча и зажимаясь по дороге, бодрыми зигзагами пошли в ванную за аптечкой.       Э-э-э, я, кажется, недавно говорил, что Сережа быстро хмелеет и глупеет? Не он один, однако…       Пузырьки йода и зеленки мой мальчик раскупорил в считанные секунды ножницами, вместо кисточки нашлись палочки для ушей и ватка, еще Еж выгреб с полочки валяющуюся забытую как-то мамой губную помаду, очень красную, химическую и не смываемую, и мы приступили к действу размалевывания яиц.       И это оказалось безумно щекотно и не менее безумно весело! Первым решили раскрасить мои, типа по старшинству, левое сделали коричневым, правое — радостно-зеленым, весенним, а то, что поднялось в процессе между ними, Сережа аккуратно, прикусив в старании губку, располосовал по очереди зеленкой и йодом, обвел «зебре» головку алым контуром, добавил ротик и глазки-точечки. Полюбовавшись на результат, он умилился, малость похихикал и чмокнул получившуюся рожицу-смайлик.       — Теперь ты мне, — велел, чуть не сгибаясь от колотящего изнутри хохота.       Я провозился несколько дольше, чем мой малыш, но тоже вполне преуспел, и у нас стало четыре цветных, пусть и не совсем пасхальных, яйца и две улыбающиеся зебры.       К концу процедуры ни я, ни Ежик уже не могли стоять на ногах. Сползя на коврик и опираясь спинами о бортик ванной, мы тыкали пальцами друг другу ниже пояса и умирали в обнимку от дичайшего укуренного ржача.       Смешно. Как же нам было смешно… В клочки разрывало гоготом, болели животы, из глаз брызгало слезами…       — Надо обмыть зебров и за Пысху выпить, — через икоту выдавил Сережа, тыльной стороной кисти утирая мокрые щеки. — Пошли за вином! До спальни мы не добрались, по пути зацепились за диван в гостиной и заземлились там, сплетясь в нахлынувшем желании. Бедняжка диван жалобно скрипел, но не поддался напору страсти, на нем было узко и неудобно, и, поломав его с полчаса, мы сдались, переместились таки на бОльшую площадь, да, ту самую, что с простынями, и продолжили с комфортом, громко и шумно, пока не отрубились, выжатые досуха, незадолго перед рассветом.       Разбудил меня Сережа, возней. Он уселся на краю постели с задранными коленками и, почесывая в затылке, круглыми глазищами уставился на мой пах. Вид у малыша был изжеванный и ошарашенный. Испуганный выражением его мордочки, я посмотрел вниз и, мягко скажу, охуел. Или оволосел, сразу по всему телу буйной растительностью снежного и никем пока не пойманного человека.       — А? — спросил, передергиваясь крупным трясом.       — Бэ, — ответил Сережка, и жалостно скривил припухший опосля наших с ним недавних ночных безумств рот. — Вставай, художник, надо отмываться. Или ты в сауну Таким собираешься вечером идти?       Я представил себе вытягивающиеся после моего раздевания лица друзей, поднимающееся следом их истерическое веселье и передернулся повторно.       Бля… Капец сауне. Зеленку и йод сразу не отмоешь, эта радость минимум дня на три.       Ну и ладно. Травы есть еще половина корабля, в магазин за вином голым не бегают, а Ежины яйки я уже и видел, и оборжал, как и он мои, впрочем. Поедим, пыхнем, выпьем, украсимся ленточками, опять до икоты…       Крепись, кровать, доломаем ведь тебя сегодня, зебры нам в помощь! Не доломали, напрасно старались, только измаялись. Прочную мебель немцы делают, однако!