Невыдуманные истории

По законам камасутры Заплутает где-то утро. Потерявшись в сотнях поз, Время мчится под откос. На скамеечке в дет-саде Мы резвились, смеха ради, И на лестнице в подъезде В шапках, ботах и одежде. И на крыше, и в кино. Нам, влюбленным, все равно: Пусть и страшно, и экстрим, Где припрет, там и творим. Только гадость — застают, Матюгами вслед орут, И приходится тикать, Попы от старух спасать… Чудоня

POV Сергей       Первые шаги по улице в новом образе дались легко — спуститься с крыльца, преодолеть три метра пустого двора и юркнуть в салон машины оказалось сущей безделицей. Хорошо, что камеры слежения направлены лишь на внешний периметр, очень не хотелось светиться перед охраной в женском обличие — слишком могло много возникнуть лишних вопросов, например, откуда на охраняемой территории дома взялась посторонняя и неизвестная девица.       Нажатие на кнопку открывающего ворота пульта, массивные железные створки с противным, отдающимся в зубы скрипом — ведь просил же смазать, бля — разъехались в стороны, хозяйски-уверенная отмашка Глеба поверх приспущенного стекла секьюрити в будочке — привык уже, гад, распоряжается свободно — а свое я оставил поднятым, сохраняя тайну от посторонних любопытных взоров, и мы отчалили навстречу приключению.       Выбранный нами боевик начинался в 12.45. Мы же приехали очень сильно с опережением, не специально, просто так получилось. Как назло в таких случаях, стоянка нашлась почти сразу. И перед нами, припарковавшимися без нервов и нудных поисков свободного места, ребром встал вопрос — куда девать целый час образовавшегося свободного времени. Глеб предложил скрасить ожидание киношки мороженым в соседствующей с кинотеатром открытой кафешке. А меня именно в этот момент накрыл очередной резкий приступ внезапного голода. Безобразие, после совсем недавнего завтрака, вполне, между прочим, плотного! Впрочем, я уже привык. Организм хочет есть — значит, накормлю.       Послав укоряющий вздох сжавшему желудок болезненному спазму, я согласно кивнул моему парню, подхватил его под заботливо подставленный локоть — кхм, забыл, что девушка, напрочь, надо же, а он помнит — и позволил вести себя по направлению к источнику пищи. По дороге к столику дважды споткнулся, из-за непривычных туфель с подворачивающимся узким, по сравнению с кроссовочным, каблуком, был героически поддержан Глебом и водворен, подальше от греха возможного падения, на заботливо придвинутый, снова Глебом, плетеный устойчивый стул.       Мдя. Хреноватая из меня девушка, однако, ровно ходить не могу, упорно норовлю грохонуться на ровном асфальте. А что будет на брусчатке? Похоже, моему парню придется меня тащить в охапке. И почему дома не потренировался, кусок непредусмотрительного идиота?..       А дальше все было именно так, как мне мечталось: шарики вкусного мороженого в красивых стеклянных розовых вазочках, шоколадный и фисташковый, посыпанные молотыми орехами, длинные тонкие изящные стальные ложечки, маленькие белого фаянса чашечки с ароматным кофе и бумажные разрисованные по краям цветочками бесподобно голубые салфеточки. Принесший наш заказ официант, симпатичный крепкий парень лет двадцати-двадцати двух, скорее всего, студент, подрабатывающий на летних каникулах, поймал мою обращенную к нему лучезарную улыбку, оценил быстрым взглядом мои личико, фигурку, небрежно скрещенные в щиколотках ножки и звенящее парой браслетов тонкое нервное запястье теребящей высокий, прячущий не девичий кадык воротник, руки, и залип рядом, похоже, готовый проявлять понравившейся и поманившей хорошенькой самочке знаки внимания.       Глеб сразу же смекнул, в чем дело, и зазыркал на него исподлобья, грозя испепелить, если не свалит. Официант моментально впечатлился, буркнул мне нечто невразумительно-извиняющееся и сбежал от готовой взорваться ярости защищающего свое законное добро, пугающего буграми вздувшихся бицепсов альфа-самца и меня, лапочки, обратно, под защиту кафешки.       Я не расстроился ни капельки — знакомиться с парнем не собирался, зачем он мне, такой весь из себя натуральный, сдался, когда у меня уже есть мой Гуся? Которого я безумно люблю. До потери сознания, пульса и соображения. Настолько, что ради него напялил женские шмотки, обвесился бижутерией и машУ накрашенными ресницами, аки бабочка крылышками.       Я, я. А от туши, кстати, чудовищно чешется правый глаз, но чесать ни в коем случае нельзя, косметика размажется. И левый чешется, чуть слабее. Ужасное ощущение полной беспомощности! Интересно, а что делают в таких случаях женщины? Героически терпят? Похоже, да. Бедные страдалицы…       Чтобы отвлечся от нарастающего зуда в веках, я придвинул к себе мороженое, зацепил немного его коричневой массы ложечкой и предложил Глебу. Мой парень с готовностью принял подношение губами, облизнулся и потянулся к своей порции, чтобы в ответ кормить меня.       В результате мы минут двадцать нежно и заботливо кормили друг друга, тихо умирая от взаимной любви, пили, счастливые, наевшиеся сладкого, маленькими глоточками кофе, и нам обоим было чудесно. Мы чувствовали себя как в раю.       А потом я понял, что мне надо отлить…       Глеб, разомлевший от мороженки и расслабившийся, тормознуть меня, увы, не успел, только охнул в спину. Потому что я, разумеется, опять забыл, что девушка, и по создавшейся за двадцать лет жизни привычке решительно и очень быстро ломанул в мужской туалет. Меня безудержно манил такой близкий и вожделенный писсуар.       Предостерегающий оклик достиг сознания через мучительные позывы мочевого пузыря на полдороге к фаянсовому облегчению. Я инстинктивно резко остановился, тупо попялился на обернувшегося ко мне как раз занятого отливом мужика ярко выраженной восточной наружности, не понимая, чего ради он прервал журчание струи и в шоке округлил сразу глаза и рот, потом резко вспомнил, кого мужик увидел, смутился и испуганным кроликом метнулся обратно, по пути почти сшибив еще одного мужика, на этот раз, похоже, чистокровного славянина, и каблуком мощно, не по-девичьи, оттоптав ему неосторожную зазевавшуюся ногу.       Глеб, с довольно издевательской ухмылкой на морде лица, принял меня в объятия, слегка, любовно, помял и отправил в сторону двери с буковкой «ж», сопроводив поддерживающим моральный дух шлепком под ягодицы.       Вслед мне кто-то громко заржал, вроде, тот самый чувак, которого я покалечил. Мстил, сволочь, или одобрял действия моего парня? Уже не важно. Я по инерции влетел в женский туалет — его дверь за мной захлопнулась, наградив еще одним шлепком по попе — и громко, не приличествующим юной хорошенькой девушке матом, возрадовался ряду запирающихся кабинок.       А как, по-вашему, на не мужской публике вынимать краник?! Хорошо, что женщины — стеснительный народ, и предпочитают уединение групповому перепису.       Опозорился бы по полной программе!       Само кино я почти не запомнил, в отличие от кабинок — а кому нужен пустой американский боевик о сильном волосатом парне с пушками, в которого пули упорно не попадают, а если попадают, то рикашетом прочь отскакивают, и его грудастой, спасаемой из злых лап арабских террористов, на протяжении аж часа сорока минут, блондинистой девке?       Правильно, никому.       А задние ряды в зале предназначены для поцелуев и прочей любовной возни.       Сладкой и щекочущей нервы, потому как запалить могут вполне. Ну, нас и запалили — сидящие впереди две не молодые уже женщины в конце концов заоборачивались на странный шум. Успевший получить свое удовольствие Глеб в тот момент как раз почти довел меня, орально, до оргазма, характерные быстрые движения его головы и правой руки спутать с чем-либо другим было сложно, по-моему. В общем, тетки, пусть и не сразу, но въехали в происходящее и заобсуждали нас шепотом.       Я кончил под их заинтересованными взглядами с задушенным кулаком протяжным хриплым вскриком. И мне было дико стыдно. Даже уши покраснели. Раскрыт! Кошмар…       А потом я заправил отстрелявшееся добро в трусы — обычные тесноватые плавки, одернул задранную до талии по случаю сеанса секаса юбку, и мы с моим парнем в едином порыве, ежась на взгляды оживших, обсуждающих нас, извращенцев, теток, сбежали из кинотеатра, не досмотрев кино совсем немножко. Пережитый стресс срочно требовалось заесть еще мороженкой, а герой фильма и без нас справится.       Откушав мороженого, я и Глеб отправились немного прогуляться по примыкающему к кинотеатру парку. Мы шли в тени деревьев, держась за руки, иногда целовались, впрочем, аккуратно, ибо моя юбка стояка не предполагала, улыбались друг другу и снова чувствовали себя абсолютно счастливыми. И никто на нас не оборачивался, нежничающих, и не тыкал пальцами. Просто гуляющие парень и девушка, обычно и не интересно.       Но наша радость свободы продлилась, увы, не долго — очень скоро я обнаружил, что туфли натирают ноги. Не только пятки, зажгло и мизинцы. С каждым сделанным шагом боль усиливалась, но я, упрямый дурак, решил потерпеть. Видел ведь, как Глебу нравится меня, трепетную девушку, поддерживать и опекать, ненавязчиво и ласково подправляя мой не слишком женственный, пытающийся сорваться в мужской широкий размах, походняк.       Юбка тоже доставляла определенные неудобства — норовила то подняться по бедрам наверх, то повернуться по оси моего тела и съехать вбок. Приходилось постоянно ее поправлять.       Короче, дотерпелся я с туфлями — стер пятки до кровоточащих лопнувших волдырей. Обратно к машине Глеб нес меня, охромевшего, преувеличенно жалостливо постанывающего инвалида, на руках. Я обнимал его за сильную крепкую шею и несказанно балдел. Не так уж и плохо иногда быть девушкой, вон как мой парень гордо топает, меня к груди прижимая. Мозоли — крошечная плата за его сияющий взгляд.       Сменить бы еще юбку на удобные джинсы, а мерзкие туфли выбросить нах и надеть вместо них старые родные кроссы. Или вообще раздеться донага и завалиться с Гусей, ну, вы поняли, куда. И все. Полный кайф настанет!       Но это уже случится дома:

Тикают часики. В танце сгорают дни. Тлеет и лето, медленно, постепенно. В городе-пасеке есть только мы одни, рою не видимы, спрячемся, несомненно. Толстыми стенами чувства свои оградив и заперев на защелки двери, жаром по коже сплетем на двоих мотив, в вечность любви без сомнения — веря. Тикают часики. В страсти, забыв себя, мы растворяемся, зная — ничто не вечно. В городе-пасеке, сказку любви творя, вдруг потеряемся, чтобы найтись, конечно… Чудоня