На страх и риск

− Что, Володя, приуныл? Шарапов встрепенулся, отвернулся от окна. Разве он приуныл? Да, пожалуй, что так. Приуныл, устал, потерял концентрацию. Только сейчас он понял, что уже битый час смотрел в окно — на падающий снег, враз заметающий чужие следы, на суетливых горожан; смотрел и думал — кто из них вор, кто убийца, кого завтра придётся всеми силами разыскивать? − Как ты можешь всё время рассуждать о работе, Глеб? Ведь невозможно так жить. Тяжко. В каждом видишь преступника. Жеглов что-то неразборчиво хмыкнул. Конечно — как это Шарапов сразу не догадался; ведь все вопросы Жеглова об унынии — и не вопросы вовсе, а призывы к действию, и не душу в ответ изливать нужно, а изобразить на лице бодрое выражение и ринуться в бой. Шарапов вздохнул. На Жеглова он не злился — не получалось больше; отзлился, откричал своё. Не поменять Жеглова, да и не нужно, пожалуй; изменить зерно в таком человеке — всё равно что испортить. Шарапов попытался вздохнуть ещё раз и тут же сам себя пресёк. Вздыхать было решительно некогда. Его ждали отчёты и прочая бумажная волокита — вон, у Жеглова в руках какая-то новая папка. Но Жеглов почему-то не торопился выдать ему новое дело. Вместо этого он зачем-то присел на подоконник. Открыл окно, на стекле которого Шарапов успел уже изучить каждое пятно. Закурил. Шарапов по привычке внимательно наблюдал за каждым его движением: обычно любое, даже случайное действие Жеглова хранило в себе пример, побуждение, скрытую просьбу. Однако сейчас, похоже, ничего подобного Жеглов показать не хотел. Но Шарапов почему-то не мог перестать смотреть. — На войне разве иначе, Володя? — спросил вдруг Жеглов. Шарапов моргнул. Про войну они говорили прежде редко, кратко и сухо, как будто это вовсе и не значимая тема: подумаешь, война, ранения, награды… Все прежние награды в МУРе обесцениваются, внутри него — для всех чистый лист. Шарапов это очень хорошо понимал и признавал, и потому никогда прошлыми достижениями никому в лицо не тыкал, и всё же хотелось ими иногда… нет, не похвастаться и ни в коем случае не заработать себе какое-то особое положение, а просто… произвести впечатление? Зачем бы? Да и на кого — на Жеглова? Нелепо. — Конечно, иначе, — очнувшись, горячо возразил он, быстро втянутый в новый неожиданный спор. — Там если всматриваешься, то в бинокль. А если столкнёшься с кем вплотную — сразу всё знаешь. Не гадаешь, не испытываешь, на чистую воду разговорами не выводишь. — Разве не бывало дезертиров, шпионов, обманщиков? — спрашивал Жеглов как ни в чём ни бывало, высунулся в окно почти по пояс и выдохнул струю дыма. Шарапов поёжился от ледяного порыва. — Бывали, конечно, — осторожно отозвался он. — Вот только… — Вот только главного противника победили, а шваль разная так и осталась, — отрезал Жеглов, соскочил на пол и захлопнул оконную раму с неприятным грохотом. — Что на войне, что после войны — вон она бродит, чужое хапает, с оружием балуется. Просто сейчас она виднее. Вот и вся разгадка. Шарапов помедлил и упрямо помотал головой. Почему же рядом с хладнокровным Жегловым невозможно самому оставаться таким? Опять что-то разгоралось в его груди, заставляющее торопиться, увязать в праведном возмущении. — Что, снова открылась в тебе жажда противостояния? — поощрительно усмехнулся Жеглов. — В армии особенно не разгуляться было? Там приказы не обсуждают. Загоревшийся огонь потух, как будто Жеглов щедро плеснул воды в этот невидимый костёр. Шарапов поморщился, встал из-за стола; чувствуя себя ужасно глупо, зачем-то одёрнул на себе форму и развернулся к порогу. Жеглов умел больно жалить — к этому давно пора было привыкнуть, но привыкать не хотелось. Всё-таки невыносимый человек. И Шарапов ни за что не перестанет с ним работать. Смешно, конечно. Это раньше командира не выбирали, а самоволку считали дезертирством. Теперь раздолье — можешь катиться на все четыре стороны, если в голову стукнуло. Вот только Шарапов никуда не покатится — не дальше жегловского кабинета. Несколько раз в прошлом он чуть голос не сорвал — так отчаянно доказывал своё, да только впустую, и сейчас чуть не купился на очередной бесплодный спор. Странно, вроде бы никогда Шарапов не был трусом, столько раз за линию фронта ходил, а сейчас ему разочек ударили под дых — и он пополам сложился. — Погоди, Володя. Шарапов! Да постой ты!.. Пальцы Жеглова сомкнулись на его плече — крепко сомкнулись, качественно. Никуда он не собирался отпускать Шарапова, вон какой бросок совершил — через полкомнаты. — Будет тебе. Не люблю я слова подбирать. Извини, если обидел. Шарапов сдержанно кивнул, пытаясь побороть противный комок в горле. Жеглов слегка ослабил хватку, и теперь держал Шарапова осторожно, хоть и по-прежнему твёрдо. Даже сквозь рукав Шарапов чувствовал тепло его пальцев, и это тепло возродило искру: огонь спора не заполыхал в нём с новой силой, но сменился робким огоньком примирения. То, что он ошибочно принял за трусость, не было ею, конечно. Просто неожиданные удары куда тяжелее сносить от дорогих, от родных людей. Жеглов был и тем, и другим — когда только успел стать? И пусть у него характер не сахар; родных, как известно, не выбирают. Во всех смыслах. — Ты, пожалуй, и прав во многом, — со стороны Жеглова это была прямо-таки выдающаяся покладистость, и притом искренняя, словно он и впрямь был обеспокоен своей резкостью, словно расположение Шарапова много для него значило. Шарапов с трудом нашёл в себе силы для слабой ответной улыбки, и когда нашёл — понял, что перестать улыбаться уже не получится. Всё удивительнее складывалась их обычная на первый взгляд деловая встреча. — Но я, понимаешь ли, люблю настоящее, чего и тебе советую. А чтобы его сделать ещё лучше, нужно выдавливать гнойники. Вычищать мешающее. Война — это раны. А наша работа — это… борьба с болезнью. Не так приятно, но важно ничуть не меньше. Обняв Шарапова за плечи, Жеглов провёл его обратно к столу, почти неуловимым толчком заставил сесть. — Посему бросаю все силы на новое задание. Один нехороший человек повадился тут обчищать сберкассы. Никакой, понимаешь, совести. Ладно бы однажды украл и смылся тратить, так нет же — мало стало, решил повторить. Три места в разных концах города за два дня! Но мы, сам понимаешь, оперативно откликаемся. Завтра с раннего утра рассую людей по самым крупным точкам. Шарапов кивнул в знак понимания и одобрения, но до конца ещё не догадывался о причинах подобной необычной даже для Жеглова расторопности. — Он, понимаешь, оружием угрожает, — добавил Жеглов. — Настоящим, боевым. И, главное, не просто угрожает. Двоих человек уже ранил, одного убил — из тех, кто недостаточно шустро деньги выносил. — И после этого — опять возвращается? — ахнул Шарапов. — В чём всё и дело! Тут вот ещё какая штука. Свидетели все говорят, что наш будущий близкий знакомый — человек не слишком адекватный. Ненормальный, проще говоря. Дёрганый, заикающийся, разве что слюна изо рта не капает. Видно, поэтому никто его всерьёз и не воспринял сразу. Личность пока не выяснили, но составили примерный портрет. Вот. — Жеглов покопался в папке и извлёк оттуда листок. — Выглядит он примерно так. Шарапов вгляделся. И впрямь — ничего особенного. Среднестатистическое лицо без особых примет, ну просто взгляду не за что ухватиться. — Да, не особенно запоминающийся товарищ, — заявил Жеглов. — И всё-таки мы его возьмём, если вплотную подберёмся. Так что завтра с самого раннего утра ты и ещё двое ребят будете дежурить в одном из отделений. Ты за главного. Я в другом месте понадоблюсь. — Спугнём ведь?.. — Притворишься счетоводом или ещё кем. У тебя хорошо получится. Вот адрес, — Жеглов что-то начеркал ручкой. — Будь завтра там в семь часов, обживи место. Ребяток тебе дам в подмогу способных, над душой стоять у них не понадобится. Скучно будет, конечно, но ты будь начеку — лучше уж перестараться, чем милосердничать. — Я постараюсь, Глеб, — сдержанно отозвался Шарапов. Жеглов почему-то принялся внимательно его разглядывать, и стало неуютно почти до смущения. — Я-то думал, война ожесточает, а в твоём случае, получается, наоборот, — с затаённым удивлением пробормотал он. Шарапов поднял голову и решительно встретился с его острым взглядом. — Со всеми наоборот, — тихо сказал он. — Накушались уже сражений. А тут со своими драться… — Не свои это, а очень даже чужие. Вот и весь сказ. — Жеглов опять стал каким-то жёстким, упрямым, непробиваемым, и его прощальное рукопожатие тоже было излишне сухим — или же Шарапов обращал слишком много внимания на какую-то ерунду. — Рассчитываю на тебя, Володя. Последние же слова сухими совсем не были — наоборот, были кроткими, почти ласковыми. Этой ночью спалось плохо. Шарапов не боялся засады, но Жеглов своим коротким разговором разбередил внутри какую-то старую рану — и не старую даже, так, едва успевшую зарубцеваться. Шарапов смотрел в ночной потолок и вспоминал о том, как мечтал: вернётся с фронта и заживёт совсем другой жизнью, и всё вокруг тоже будет другим. А сейчас… раздолье для грабителей, для мошенников, для иждивенцев — как у воронов над братской могилой. Что же делать? Работать, ответил в его голове Жеглов. И туда просочился! Давно просочился. Шарапов закрыл глаза и повернулся на бок. Встреча с Жегловым оставила после себя горечь, но и душевный подъём — тоже, одновременно. Необычайная странность, почти мистика. Жеглов давно захватил его, подарил обожание, но далёкое от слепого; Жеглова хотелось слушать, затаив дыхание, и одновременно — перебивать, возмущаться, качать головой. Одно Шарапов знал точно — оплошать завтра у него нет никакого морального права. Но кто будет ему судьёй, если их с Жегловым оценки порой непоправимо разнятся? Счетовод из Шарапова вышел хуже некуда. Надевший строгий костюм, занявший чужое рабочее место, он несколько часов подряд бездумно перекладывал какие-то бумаги с места на место, отправляя редких посетителей в соседние окошки. С самого утра объявилось у него двое помощников, направленных Жегловым, − молчаливые, широкие в плечах. Один из них сейчас с преувеличенной ленцой околачивался возле входа, второй прятался в подсобке. Шарапов посмотрел на часы. Близилось обеденное время. Изо всех сил он старался не потерять бдительность; всё равно что в окопе — там тоже нельзя отвлекаться, сплошная иллюзия передышки, не больше. А потом дверь отворилась, и сердце у него забилось чаще. Невысокий плюгавый гражданин, отчаянно припадающий на правую ногу, протиснулся в дверь и направился прямо к его, Шарапова, окошку. Перед глазами Шарапова висел невидимый для посетителей приколотый листок с «примерным портретом», выданный Жегловым. Шарапов уставился на него, но никак не мог сообразить… Его живой обычно ум отказывался работать. Похож или не похож? Он или не он? Один чёрт разберёт!.. Что-то общее определённо было в этих чертах, но ни о какой ясности не могло быть и речи. Нос вроде бы похож… А скулы не очень. Глаза тёмные, как на портрете. А разлёт бровей другой, но разве прошлые свидетели вглядывались в него так уж пристально? Могли ведь накалякать что попало… Шарапов понял, что не ему одному показалось примечательным сходство: один из его новоявленных помощников качнулся в сторону незнакомца; второй высунулся из подсобки и как бы невзначай положил руку на пояс, возле кобуры пистолета. Коротким взмахом руки Шарапов подал знак подождать, но это не возымело никакого эффекта. Хороши помощнички — не слушаются! Помнится, когда он командовал ротой разведки, ему не перечили. Впрочем, разве он сам не перечил постоянно Жеглову? Но ведь не в такую ответственную минуту! − На моё имя п-перечислили средства, − сказал гражданин странным визгливым тоном и небрежно швырнул свой паспорт. Шарапов так и застыл, прислушиваясь; своей медлительностью он, должно быть, настораживал злоумышленника — если это был он. Он ли? Ещё и заика! По всем пунктам похож! Да не совсем. − Что з-застрял? — прикрикнул тот. Да, он заикался определённо, и хромал, и выглядел очень подозрительно. Нужно брать! Даже Шарапову это было очевидно, а уж двум молодцам из его команды и вовсе не стоило ничего разъяснять — они уже заходили с боков. Шарапов подорвался следом, но без обычной молниеносной лёгкости, как будто что-то тяготило его. Меньше нужно было рассуждать и обмусоливать противоречия. Нужно действовать! — это снова говорил Жеглов в его голове, и Шарапов постарался заглушить его из последних сил. Посетитель загнанно отпрянул к двери, но выход уже блокировали. Шарапов медленно приближался к нему — как будто бы если разглядит вплотную, то сразу всё поймёт, узнает… — Что вы д-д-делаете?! — гражданин потянулся к груди, как если бы собирался вытащить из-за пазухи оружие. Или же просто собирался схватиться за сердце. Один из парней Жеглова расчехлил кобуру — хорошо тот их выучил, вымуштровал. Шарапов уже собирался гаркнуть на него как следует, и тут в руках у неизвестного что-то металлически блеснуло, и он выстрелил Шарапову в грудь — с двух шагов, почти в упор. Рот залило кровью раньше, чем он почувствовал боль. Столько ранений было — долго пересчитывать, и пальцев на руках не хватит, но чтобы так глупо — никогда. Ошибся, всё-таки просчитался!.. Сопли развёл про конец войны, про сочувствие, про чужих и своих — ох и разозлится Жеглов. Лёжа на полу, Шарапов видел краем глаза, как приставленные к нему помощники выкручивали налётчику руки. Хорошо, что спохватились вовремя. Хорошо, что не послушали Шарапова. Может быть, Жеглов так и научил их — мол, не оглядывайтесь на этого дурня?.. Не самая приятная последняя мысль как ни крути.