На страх и риск

Обрывки событий продолжали вплетаться в темноту. Шарапов почувствовал, как что-то подложили ему под голову, как суетливо и хаотично чужие тела водили вокруг него хороводы, пока не оторвали от земли. Дальше темнота наступала волнами, то пожирая всё, то немного рассеиваясь, а потом воздух заполонил ядовитый запах, наполнивший и без того безвольно отяжелевшее тело тяжестью совсем непомерной. Всё смешалось, завязалось в узел и рассыпалось. Когда Шарапов разлепил веки, темнота ещё долго стояла перед глазами, но постепенно превращалась в свою противоположность, и Шарапов разглядел белый потолок; эта белизна была знакома ему — уже насмотрелся в жизни и думал, больше не встретится с ней. Но вот — вернулся. Пустота в его голове разверзлась и впустила обратно воспоминания о роковых минутах. Шарапов схватился бы за голову от стыда, если бы его руки слушались, а не лежали рядом неподвижно, будто бы отдельно от тела. Такой позор — и как раз после злосчастного разговора с Жегловым. Я на тебя рассчитываю, Володя — ха! Ха три раза! Новая волна накатывала на него, чтобы унести прочь, а потом вернуть обратно на больничную койку, и так раз за разом. Иногда, просыпаясь, Шарапов чувствовал резкий химический запах и чужие прикосновения, но они не имели ничего общего, например, с рукопожатием Жеглова, и они не могли заставить Шарапова прийти в себя как следует. Шарапов вообще не любил эти редкие минуты прозрения — они приносили с собой ещё и зацикленные, бегущие по кругу мысли. Раз за разом он возвращался к тем минутам, собирал их из осколков и обломков и теперь уже точно видел каждый свой промах и промедление, видел нелепость своих колебаний. Индюк тоже думал и в суп попал. В тяжёлом бредовом сне Шарапов снова рассмотрел в подробностях каждую деталь их засады, рассмотрел себя со стороны — ответственный за операцию, а только под ногами мешался! Рассмотрел, как грабитель вытащил пистолет, услышал неправдоподобно громкий хлопок, и в ответ на воображаемый выстрел ощутил вдруг совсем не воображаемую боль в груди. Металлический привкус усиливался. Шарапов попытался отплеваться, но язык встал непреодолимой преградой, и он вдруг подумал, что сейчас захлебнётся кровью — смерть только на словах героическая. Настоящее уже пробивалось сквозь завесу мучительного недавнего прошлого, и в настоящем кто-то суетился вокруг него, что-то говорил натужно успокаивающим тоном. Этих слов Шарапов тоже наслушался в военных госпиталях. Ему помогли сесть, и он кашлял, пока не выбился из сил и снова не ударился головой о подушку. Блеск пистолета сливался в его половинчатых видениях с блеском странных хирургических инструментов. Сейчас будут резать!.. И правильно — так его. Так ему и надо. Ты уж постарайся, Володя! Шарапов слепо отмахнулся от преследующих его слов. Если его и впрямь принялись резать, он этого уже не почувствовал. В следующий раз он проснулся совершенно один и по особенной тишине понял — была глубокая ночь. Даже самого крохотного шороха не доносилось до него, и стало вдруг тоскливо — хоть вой. Опять же — к одинокому прозябанию в госпитале он тоже давно привык: сестёр на всех не хватало, да и не курорт там — некогда и некому у постели твоей рассиживаться, а всё-таки даже тогда отыскивался неподалёку какой-нибудь полузабытый боевой товарищ, случайно в том же месте оказавшийся, подбадривающий тебя, вроде бы искренне переживающий за судьбу осколков и пуль в твоём теле. Война закончилась, Шарапов. Закончилась, а рядом по-прежнему никого, ни одной живой души. Не за это он боролся и не за то, чтобы всякие беспринципные охотники до чужих денег носили в карманах оружие, к которому и в армии не сразу привыкаешь, и из этого оружия палили в мирное время. Шарапов закрыл глаза, и не просто закрыл — зажмурил, чтобы поскорее уйти обратно в темноту и ни о чём не думать — дорассуждался уже. Ты мне нужен, Володя. У меня для тебя особенное задание. Будешь за старшего, как всегда. Жеглов в его голове совсем распоясался, и хоть говорил он дружелюбно и ровно, Шарапову чудился ядовитый сарказм. Когда он проснулся в следующий раз, какая-то медсестричка держала его за руку — щупала пульс. Заметив, что Шарапов смотрел на неё, она улыбнулась неловко и пробормотала: — Повезло вам, Владимир Иванович. Да уж, повезло! И что за Владимир Иванович? Шарапов едва узнал собственное имя — всё Володя да Володя... Он облизал пересохшие губы и собирался было возразить, но проворный тонкий пальчик вмиг погрозил ему. — Не говорите. Нельзя. Нельзя так нельзя — да и нечего ему сказать, некому. Сестра отогнула в сторону тонкую простынь, что-то сделала с повязками на его груди, а потом выскользнула за дверь и была такова. Лучше бы он не просыпался — а сейчас уже никак не заснуть. Неприятный жар заставлял беспокойно ворочаться, потом к нему прибавилась жажда, очень скоро ставшая мучительной. Мысли его снова смешались — до такой степени, что он с трудом вспомнил, как оказался здесь. Как будто такое забудешь! Жеглов, наверное, так зол, что не придёт его навестить. Или просто занят по горло — что ещё хуже. На поддержание самообмана уже не хватало сил, и Шарапов больше не пытался скрыть очевидное: тяготило его не какое-то абстрактное одиночество, а то, что именно Жеглов до сих пор и не пришёл к нему. Кому ещё приходить, в самом деле? Не тем же двоим его расторопным плечистым помощникам, очевидцам его провала? Неужели и правда больше некому?.. Не подведи, Володя, выйди победителем, как на своём фронте. Ох, всяко проще на фронте было. Дверь распахнулась, и вбежало сразу много народа — все в белых халатах; слишком много — и все галдели, и Шарапову стало тесно, как будто его придавили; защищаясь, он стал глохнуть и слепнуть, пока не исчез совсем. Следующее пробуждение было почти приятным. По крайней мере, мысли Шарапова текли яснее, не перебивали друг друга и не кружились в хороводе. Рядом раздался бумажный шорох. Быстро повернув голову, Шарапов увидел Жеглова — тот сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и листал какую-то газету. Если бы в больнице разрешилось курить — он и курил бы непременно, до того беззаботно выглядел. Шарапов кашлянул, и второпях скомканная газета спланировала на пол. Жеглов уставился на него, как будто не мог подобрать слов, но это не могло быть правдой: чтобы Жеглов — и не знал, что сказать… — Глеб, — попытался прохрипеть Шарапов, и получилось плохо, вернее сказать, не получилось совсем. Не зря, наверное, ему запретили говорить, но сколько раз он недолеченный выписывался из госпиталя и возвращался в часть, что ему немного напрячь горло. — Глеб… — на этот раз короткое имя поддалось почти легко. — Ты здесь. — Уже в который раз, прошу заметить! — с нотками наигранной бодрости отозвался Жеглов. Шарапов совсем растерялся, и Жеглов быстро прочитал смятение на его лице. — Ты, Володя, брось. Что я, по-твоему, отчёты с места на место перекладывал всё это время? Столько раз сюда совался, и как назло — то ты в лихорадке, то в отключке, то спишь, то беспокоить тебя нельзя. Шарапов нахмурился — конечно, Жеглов не врал. Не стал бы. Это тебе не кошельки в карман воришкам подсовывать. Выходит, все эти призывы, пробивавшиеся к нему из полусна, галлюцинациями вовсе не были. — А ты, я смотрю, бодрячком. Армейская выправка, — невероятно, но Шарапову всё больше казалось, что Жеглов мучился этой обоюдной неловкостью, временно утратил обыкновенную резкость, с которой сразу приступал к делу, без рассусоливаний. Прежний Жеглов был настоящим, он был гораздо роднее, и чтобы вернуть его — пусть даже вернуть на свою голову, — Шарапов первым ухватился за неприятную тему, незримо витавшую в воздухе. — Не ходи вокруг да около, Глеб. Дал я маху. Но вы ведь взяли кого следует? — Кого следует — взяли, — отозвался Жеглов очень странным тоном, явно что-то скрывая. — И кого не следовало — тоже взяли. Шарапов глубоко вздохнул, и в груди одновременно сдавило раненое лёгкое и отяжелевшее сердце. — Глеб, да не тяни ты. Не жалей меня, скажи прямо. — А чего мне тебя жалеть? Не красная девица. — Жеглов зашагал вдоль стены, наступил на газету, поднял и ткнул пальцем в какую-то статейку на первой полосе. — Потом прочтёшь, если захочешь — тут про поимку опасного преступника всяких красивостей понаписано. Только твоего имени здесь нет. И не потому, что мы решили тебя от стыда упрятать в тень, — быстро добавил он. — Просто тебя там не было, Володя. Грабителя я своими руками взял. Шарапов только и мог, что непонимающе моргать. Игры Жеглова совершенно ему не нравились. Не в голову же он ранен, в самом деле! Память у него пока ещё не отшибло. — И было это совсем в другом месте, Володя, — продолжил Жеглов, наблюдая за переменами в его лице. — Так получилось, что наш дорогой гость заглянул в отделение, где дежурил я. А к тебе, Володя… к тебе пришёл совсем другой человек. — Как же это… — Шарапов попытался сесть, но Жеглов ему не позволил. — Так это был не он? — Не он, — подтвердил Жеглов. — Не зря ты так долго сомневался. — Но ведь так похож… — Не очень-то и похож, и ты об этом знаешь. Просто одинаково невзрачное лицо. — …И оружие с собой носил. Глеб! У него в кармане был заряженный… — Был, был. Теперь мы все об этом точно знаем, — хмыкнул Жеглов, и эта щекотливая шутка снова сделала его похожим на самого себя. — Каким-то образом успел припрятать. Он ведь, Володя, инвалид войны. Собрата своего почувствовал? — Вот оно что… — По правде говоря, никакой родственной души в том посетителе Шарапов не узнал — причина его колебаний крылась в чём-то другом, какой-то сущей мелочи. Но многое уже прояснилось — и странное заикание того гражданина, и хромота, и нервозность. — Да, этому типу тоже голову подлечить не мешало бы, — Жеглов в который раз угадал ход его мыслей. — Напугали его мои ребятки… А у него рефлекс один: раз — и отстреляться. Пальнул, не разбираясь, в первого, кто перед ним стоял. Шарапов опустил голову, обдумывая сказанное. Злости к бедолаге он не испытывал — знал, каких ужасов на войне можно насмотреться — легко и рехнуться. Злился он скорее на своих горе-помощников — хотя и на них, пожалуй, не следовало. Слишком уж многое тогда совпало, а Жеглов так своих людей вымуштровал: перестраховываться, поблажек не давать, каждое подозрение проверять. Каждый в отделе по борьбе с бандитизмом — человек Жеглова, кроме него, Шарапова. Не прижился, получается. Не срослось. Рана затянется, а разрыв между ними так и продолжит шириться день за днём. — Паспорт, — неожиданно для себя сказал он. — Он же передал свой паспорт. А ты… ты говорил, что личность не установлена. Свой, фальшивый — если бы он всегда начинал с того, что для отвода глаз подавал паспорт, кто-нибудь да запомнил бы фамилию. Вот какая несостыковка мучила его, но вовремя не стала прозрачной. Может быть, парни из его подспорья и вняли бы такому весомому доводу, но сам виноват — не объяснил. — Ничего, со мной тоже бывает такое, что самая лучшая догадка приходит с таким опозданием, что лучше бы не приходила — одно расстройство, — объявил Жеглов и снова опустился на стул. Лицо его стало вдруг очень серьёзным. — Володя, я тебе кое-что важное хочу сказать. Слушаешь меня? Сначала — реплика по сценарию: мои парни должны были тебя послушаться безо всяких там аргументов и увещеваний. И всё это вышло только потому, что они поспешили. И даже людей не насмешили — только опечалили. Но, видишь ли, вся соль в том, что я не думаю так на самом деле. Утомлённый и расстроенный, Шарапов только прикрыл глаза, словно отгораживаясь от этих неприятных откровений, но Жеглов вдруг зачем-то взял его за руку, и Шарапов почти против своей воли сосредоточился на этом прикосновении, ощутил каждую царапину и мозоль на чужой ладони. — И вот что ещё я хочу сказать, Володя: не уходи из МУРа, пожалуйста. Не обижайся на неподчинение, на наши с тобой глупые перепалки. Меня уже не переделать, и я откровенен с тобой: я всегда буду уверен, что лучше схватить случайного прохожего, чем упустить какого-нибудь отморозка. Ты мне нужен для противовеса! Спорь со мной, останавливай, когда я зарываюсь, вноси свои порядки. Только сразу предупреждаю: тяжело будет со мной бодаться. — Я знаю, — только и смог проговорить Шарапов, чувствуя удивительное счастье. — Я… постараюсь. — Уж в этом не сомневаюсь. Ну, поправляйся. — Жеглов ещё раз стиснул его руку. — Посижу в коридоре. Сестра увидит меня здесь — за уши оттаскает. Шарапов задумчиво проследил за тем, как он мягко закрыл за собой дверь. Интересно, правда ли он собирается дежурить в коридоре? Небось дел в отделе по горло — докладные всякие, разбирательства, наверняка бумажной работы в разы прибавилось. Тяжёлая дрёма быстро навалилась на него — не стоило говорить так долго, и в то же время стоило, ещё как стоило! Шарапов понял, что снова подумал глупость: конечно, Жеглов не уйдёт. Именно настоящий Жеглов, только что открывшийся ему; Жеглов со своими взглядами на работу, на преступность, на близость и сентиментальные выпады — именно он ни за что не уйдёт. В конце концов, он ведь тоже человек Жеглова — в своём, особенном смысле, не таящем в себе ничего унизительного.