Параллели

Вильгельм оторвался от записей и обратил свой взор на книгу. Нет, она не пропадала. Решив, что всё это просто игра воображения из-за усталости, он побрёл на кухню, дабы налить себе рюмку коньяка. Обычно, именно этим он спасал себя от плохих мыслей и настроения, а сейчас, после воспоминаний о Лисель, на глаза накатывались слезы. Да, может, взрослые люди и умеют сдерживать эмоции, но когда граница исчезает, они сами выходят из него, это называют истерикой. Истерика начинается неожиданно, нужен только переломный момент. Переход за грань. Этим переходом может быть что угодно. Даже самые обычные слова, которые тебе говорят каждое утро. На кухне отбывали свой век старинные часы с маятником. Сколько им уже лет? За сотню? Больше. Странно, что они ещё работают, но для Альтмана их поломка была бы всё равно, что потеря родного человека. Эти часы были с ним всю его жизнь и в горе, и в радости, они пережили его отца, да и самого его тоже переживут. Коньяк стоял на верхней полке маленького старого шкафчика. В доме Вильгельма, в общем, всё было антикварным, это была его маленькая слабость, что даже со временем и возрастом так и не пропала. Антиквариат очень хорошо смотрелся вместе с жителем этой квартиры. Вильгельм сидел на стуле и упрямо смотрел на рюмку с жидкостью. Так он просидел где-то с полчаса, просто бездумно глядя на коньяк. Около рюмки лежала расчёска, которую каждые пять минут Альтман брал и расчесывал свои черные волнистые волосы, которые так и не поседели со временем. Они были где-то до лопаток, и такая шевелюра немало украшала Вильгельма. Отрастить ее он сначала отказывался, просто Лисель, его любимейшая супруга, очень любила, когда у мужчин длинные волосы. Теперь расчесываться - стало любимой привычкой Альтмана, он и сам не замечал, когда брался за расческу. И ещё одной его привычкой было то, что он не любил свет. Солнечный и от лампочек. Но солнечный лишь из-за того, что он слепит глаза. Вильгельм любил наблюдать за закатом и рассветом. А вот электрический все для него - пытка. Если посмотреть, то лишь в гостиной у Альтмана люстра, а в остальных комнатах - канделябры. Лисель тоже любила дух старины, поэтому не протестовала этой странности. И сейчас на столе горела свеча, по коей причине Вильгельму вспомнились строки Пастернака: - Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела... - тихо шептал он, не отводя взора от рюмки, - думаю, мне уже надо спать. Высплюсь, так и всё наладится. Последние дни, хотя, что дни, месяцы, были тяжелыми из-за написания книги. А этот день вообще вывел меня из строя. Чёртов издатель! С такими словами Альтман пошёл в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок перед сном ( нельзя не уточнить, что уже было около двух часов ночи). В зеркале отражался мужчина с очень узким лицом, заметными скулами и большими подглазниками. Больше ничего примечательного не было заметно. Серые глаза, бледные узкие губы, морщины. Ещё раз расчесав волосы и заплетя их в косичку, Вильгельм почистил зубы и пошёл в свой спальню, предварительно зайдя на кухню и выпив коньяк, что так и стоял на столе. Зайдя в комнату, Альтман первым делом посмотрел на кровать. Ничего. - Значит, почудилось... - облегченно вздохнул он, и медленно перевел взор на стол, - чёрт её подери, да что ж это за книга-то такая?.. На столе лежала самая книга, которую он пару часов назад видел на своей постели.