Пепел на твоих ключицах

– Расслабь горло. Послушно приоткрыла рот шире, чтобы его горячий член скользнул глубже. Отвратительно, пошло, и мне это нравится! Впервые, пожалуй. Я уже говорила о том, что оральный секс для меня – изрядная пошлость; со стороны девушка выглядит рабыней и подстилкой, а так не должно быть, даже если она проститутка. Минет невозможно сделать не грязно и со стороны смотрится либо: а) принуждение, б) кадр из дешевого порно. И как бы девушке ни нравился процесс, как бы ни был любим мужчина, которому она позволяет засунуть в свою глотку член, происходящее будет таким, как я описала выше. Поэтому у меня нет никакого внятного оправдания, почему я делаю минет Вильгельму. Я же не дешевка, которая готова на всё что угодно на заднем сидении машины... Черт! Единственный довод – наверное, всё дело в том, что я хочу сделать ему приятно, отдаться полностью, и душой, и телом. Он единственный мужчина, который вызывает у меня не только тяжесть в животе от накатывающего оргазма, но и просто потому, что он есть, он такой. Происходящее будто со стороны. Его рука на моем затылке, чуть нажимает, помогая выбрать верный темп. Вильгельм дышит тяжело, с придыханием. Я стараюсь не смотреть, но иногда краем глаза замечаю, как расслабленно его лицо, как дрожат веки и пересохли приоткрытые губы. Ускоряю темп, пытаюсь как можно реже задевать зубами твердую плоть. Горячая жидкость на моем языке, его пальцы сильно сжимают мои волосы, сладкий рык с приоткрытых губ – и он кончает, обмякнув всем телом. Чувствую себя голой, голой душой, потому что мой единственный принцип – полетел к чертям. Я выпрямилась и отодвинулась на противоположную от Вильгельма сторону сиденья, поджала под себя ноги и уставилась в окно. Мимо, скрипя шинами, пролетали редкие машины, фонарь освещал пустую улицу, а Вильгельм, натянув брюки и найдя в бардачке платок, без всяких вопросов вытирал мои влажные губы. – Отвезти тебя домой? – нарушил тишину Вильгельм. – Нет. Нет, только не домой, – мысль о том, чтобы остаток ночи провести в своей квартире, одной, страхом сковала внутренности. Я повернула голову к Штольцу. Вздрогнула. Он сидел вплотную, его лицо находилось в каких-то миллиметрах от моего лица. Такой красивый, необыкновенно красивый, и необыкновенно настоящий. Осторожно протянув к лицу мужчины руки, медленно дотронулась до его губ – на мое действие Вильгельм призывно приоткрыл их – и легким движением пальцев начала гладить Штольца по лицу. Вспоминала – также гладила плакат, рыдая от одиночества. И чуть не заплакала сейчас. – Что ты делаешь? – удивленно спросил Вильгельм, но вмешиваться не спешил. Он наблюдал за тем, как мои пальцы опустились ниже, к его горячей шее. Он живой. Он не картинка. И очень хочется узнать, что там внутри – в сердце. Что скрыто за текстами песен и словами, брошенными на интервью. Пожалуйста, позволь мне узнать. Я слегка коснулась его губ своими. Щетина Вильгельма приятно колола мои щеки и подбородок. Внутри всё содрогалось от такой близости. Мужчина притянул меня за талию ближе к себе, усадил на колени. Ситуация вновь выходила из-под контроля, границы стирались. Мысли в моей голове боролись друг с другом, но здравый смысл победил. Я плавно закончила поцелуй и выпуталась из рук Вильгельма. – Поехали в отель, – я задержала руку на его плече. – Пожалуйста, давай вернемся туда, где всё началось. Утвердительно кивнув, Вильгельм перелез на переднее сиденье и завел автомобиль. Двигатель загудел, и машина медленно поехала по пустой дороге. Из динамиков тихо играла какая-то романтичная песня, мелодия без слов, она отдавалась ноющей болью в груди, напоминала о предстоящей разлуке, столкновении с серостью одиночества. Напоминала о реальности, в которой нет места хэппи-энду с кумиром миллионов. Я обняла себя руками и уставилась в окно. Казалось, Вильгельм специально старался ехать как можно медленнее, останавливаясь на каждом светофоре, хотя улица пуста. Смелая мысль о том, что он тоже не хочет расставаться, грела душу. – Хочешь перекусить? – негромко поинтересовался Штольц. – Я видел недалеко от отеля ресторанчик с китайской кухней. – Давай. Нажав на тормоз, Вильгельм припарковался у входа в ресторан. Из окна, на противоположной стороне улицы, я увидела «Хитц», с которого всё и началось, всё навсегда изменилось. Вильгельм открыл дверцу машины, но я остановила его: – Не будем рисковать, – я поправила меховую накидку. – Иди в отель, встретимся в номере. Что тебе взять? Мгновение он изучал меня глазами, словно взвешивая ценность совета. – Буду то же что и ты, – наконец сказал Вильгельм, разблокировав заднюю дверь. Я вышла и тенью прошмыгнула в ресторан. Паранойя паранойей, но не хотелось портить жизни ни себе, ни ему: я знала, на что способны некоторые фанатки, а с учетом того, что продолжение истории не следует, будет глупо слушать истерики и угрозы впустую, да и усложнять Вильгельму жизнь мне не хотелось: слухи, обсуждения, осуждения. Оно того не стоит. Я не стою. Заказав две стандартных порции риса с курицей, я пошла к отелю. Происходящее напоминало нелепое до истерического смеха дежавю: снова номер, снова неизвестность. Сейчас пройти мимо охраны было проще, чем тогда. В номере меня ждали. Вильгельм переоделся в футболку и свободные спортивные брюки серого цвета. – Спасибо, – он принял из моих рук стаканчик и устроился на полу, у изголовья кровати. Жестом пригласил сесть рядом. Как старые друзья или влюбленные мы сидели плотно друг к другу и молча ели. Молчание не было неловким, оно, напротив, успокаивало. Когда мы почти доели, я решилась спросить о том, что тревожило меня на протяжении этих двух дней: – Так всё же, почему вы вызвали меня? Зачем? Неужели вы... ты... Вильгельм дернул уголком губ, отложил пустой стаканчик и, повернувшись ко мне, заговорил тихим голосом: – Я верю в судьбу, Стефани. Не вижу смысла в постоянных поисках девушки, в неразборчивым пользовании ими и разбивании чужих сердец в надежде отыскать ту, что зацепит, ту самую, – Вильгельм усмехнулся, – как, например, делал мой брат. Я всегда ждал: она сама появится в моей жизни, когда придет время. И пусть я не так надеюсь на это теперь, и вполне неплохо чувствую себя в одиночестве – привык, наверное, – я продолжаю ждать. Разумеется, я пытался строить отношения, когда появлялась хоть какая-то искра, но увы. Наверное, я должен отчаяться и перестать искать... волшебство. Да и причин много, но главная моя проблема в том, что даже когда я перестал быть связан контрактом, я отчетливо помнил слова менеджера: никто не должен узнать. Ну, а так как долгие отношения я построить не в состоянии, а отношения на недельку-две меня не устраивают – не люблю привязывать и привязываться впустую – девушка на одну ночь – неплохое решение. – Он замолчал и, вытащив из кармана сигареты и зажигалку, закурил. – Прости, если обидел. Или не оправдал ожиданий. – Вау, – только смогла выдавить я. – Откровенно. – Я давно хотел высказаться, – он пожал плечами. – А тебе, как мне кажется, я могу доверять. Даже не смотря на, – он указал рукой с зажженной между пальцами сигаретой на мою грудь, где под платьем пряталась татуировка, – на это. – Вильгельм, – я склонила голову на бок, избегая его пристального взгляда. – Ты не понимаешь. Я не из тех, кто... Это не такая любовь. – Я замолчала, не зная, как продолжить. Шумно выдохнула и сказала: – Возможно, я использовала тебя. Ну, знаешь, чтобы отвлечься от проблем, находила утешения в твоих песнях. – Для этого они и были написаны, – перебил меня Штольц, сделав последнюю затяжку и потушив окурок о ковер, оставив при этом большой серый след. – Спасать, помогать, вдохновлять. – О, тогда я могу перестать чувствовать эгоистичной сучкой, благодарю, – усмехнувшись, ответила я. Напряжение от тяжелых откровений испарилось. Я вспомнила для чего здесь, для чего он позвал меня на самом деле, поэтому меньше всего мне хотелось сейчас осознать, что мне комфортно с ним просто разговаривать и находиться рядом. Такие мысли уничтожили бы меня, привязали еще сильнее, поэтому я решила перейти к действиям. Поднявшись, я встала напротив Вильгельма и, наклонившись, поцеловала музыканта. В его рту всё еще чувствовался острый соус. Вильгельм притянул меня к себе, и я села на его колени, прижавшись всем телом. Тяжелое дыхание сопровождалось страстными поцелуями и резкими движениями: его пальцы скользили по моим ногам, цепляя чулки, я чувствовала, как рвалась ткань. Крепко прижималась к мужчине, выгибаясь и крепко сжимая сильные плечи. Время замерло, оставив меня наедине с ним. Переместившись на постель, я снова принялась делать то, что умела делать лучше всего – доставлять удовольствие. К тому же, удовольствие хочется доставить, соответственно, старалась я вдвойне. Губы и руки, плавность и резкость сливались, как и наши тела. Ни единого слова, но казалось, он слышит мои мысли, потому что делает только то, что мне приятно, а я, судя по его прерывистому дыханию, делала только то, что приятно ему. Эта ночь отличалась от предыдущей тем, что сейчас мы не торопились, растягивали удовольствие на оставшиеся нам часы; кончали и начинали снова, практически не делая передышек, когда тело содрогалось от пережитого удовольствия. Мои ноги ныли, запястья покраснели, он крепко сжимал их, тело болело от синяков, кожу щипало от легких царапинок. В последний раз мы кончили одновременно. *** Всему приходит конец. Мой разум отошел от дымки удовольствия, включился, напомнив, что я должна уйти. Я всегда ухожу первая, так заведено. Коснувшись губ Вильгельма в прощальном поцелуе, я в последний раз взглянула на его наполовину скрытое простыней тело. Все татуировки Вильгельма, очерченные моими пальцами и губами за эти часы ни один раз, мышцы, слегка загорелая кожа, вены на сильных руках. Потребовалось немало усилий оторвать взгляд. Я надела белье и хотела встать с постели, как Вильгельм остановил меня, чуть подавшись вперед: – Останься на ночь, – пальцы Штольца крепко сжимали мое запястье. Вильгельм умолял уверенным взглядом. – Останься. Останься со мной. – Вильгельм, – я покачала головой и замолчала. – Хочу хоть раз заснуть с девушкой, которая мне не безразлична, и в которой я уверен – он запнулся, – уверен в том, что она не использует меня, – Вильгельм опустил глаза. – Она использует только мою музыку, – добавил с усмешкой. Я дрогнула, когда ладонь второй руки Штольца коснулась моей щеки, большой палец задержался на подбородке. Вильгельм подался вперед, желая прикоснуться губами к моим губам, но я отпрянула от него, вырвав руку. – Хорошо, – я встала с кровати и отвернулась. Выпрямив спину, я глубоко дышала, смотря на темное небо, мерцающее за широким окном номера. Глаза наполнились слезами; время, прошу, остановись. – Хорошо, я останусь, – на удивление мой голос ровный, как и осанка. Только губы искусаны в кровь. – Не будем разыгрывать драму. Ты мой клиент, – я медленно кивнула, незаметно запрокинув голову, чтобы непрошеные слезинки заливались обратно, и повернулась к Вильгельму. Я улыбалась так широко, что заболели скулы. – Мне раздеться? – Я указала на белье. – Нет, – мягко отозвался Вильгельм, откинув простынь. Я послушно легла рядом, отвернувшись, позволила обнять себя за талию и, притянув к груди, положить подбородок мне на плечо. На губах цвела предательница-улыбка, вернее жалкое подобие на нее, гримаса. Меня пугал спектр чувств, бушующий внутри: опустошение, отчаянье, боль, но одновременно такая радость, счастье. Я вдыхала запах его кожи более жадно, чем кислород; он был нужен мне как кислород. И то, что произошло, ничего не изменит. Я по-прежнему буду дышать им. Только теперь я буду знать – он на самом деле замечательный, я не обманулась, не разбила свои иллюзии. Он действительно человек, которого стоит полюбить. Через полчаса Вильгельм заснул. Уткнувшись носом во впадинку за моим ухом, он едва слышно сопел, обдувая мою кожу теплым дыханием. Я выпуталась из его рук, села на постель, поджав под себя ноги, и положила на них ладони. Вильгельм спал крепко: он не проснулся, лишь перевернулся на спину, раскинув руки на подушки. А я сидела напротив него и смотрела, смотрела, пока глаза снова не заволокла пелена слез, а желание остаться до утра не стало таким огромным, что затмило бы трезвость разума. Конечности налились свинцом, они протестовали, протестовало и сердце, но я понимала – будет хуже. Если хуже, конечно, возможно. И никто не виноват, тем более не виноват Вильгельм. Это жизнь. Я – это я, а он – это он. Наши жизни – параллельные прямые, странно, как они вообще пересеклись, аксиома вовсе не аксиома, оказывается. Я осторожно встала с кровати, в темноте отыскала платье, чулки, накидку. Быстро оделась, с сожалением отметив, что любимые чулки разорваны последствиями страсти, бушующей в наших венах пару часов назад. Засунув их в корзину для мусора, я обулась и закрыла за собой дверь. Даже и не думала обернуться – это бы точно заставило меня остаться – и, как говорится, не надышишься перед смертью, неминуемой смертью. Не из тех я, кто рвался в первые ряды его жизни и тянул к нему руки, я не собиралась кричать ему о любви и требовать ответных чувств. Мои чувства слишком интимны, им место только в моем сердце, поэтому я твердо уверена, что смогу отпустить его. Я смогу забыть эту встречу или оставить ее в памяти согревающим воспоминанием. Продолжу наблюдать со стороны, стоять в уголке его насыщенной жизни и шептать за него молитвы. Как бы сейчас ни было тяжело, со временем будет легче, я уверенна в этом. Он – луч солнца, он не может причинять страданий, нет. Только спасает, как и его музыка, его песни, голос. А моя любовь не может требовать от него жертв. Из большого зеркала на стене лифта на меня отсутствующим взглядом смотрела черноволосая девушка, на вид ей не больше шестнадцати, в паспорте ровно девятнадцать, а боли на ее сердце – хватит на все сорок лет. Она сжимала дрожащими пальцами свои запястья, скупо улыбалась. Какое счастье, что эту разбитую, слабую, беспомощную перед шутницей-судьбой девушку мне пришлось видеть в отражении всего пару минут, пока лифт не доехал до первого этажа. Выйдя на улицу, я сняла сапоги и медленно пошла вдоль мостовой, ступая голыми пятками по сырому шершавому асфальту. Меня провожали огни города, редкие машины, холодный ночной ветер и воспоминания, осевшие невидимыми отпечатками его пальцев на каждом сантиметре тела. Спи сладко, милый. Завтра будет новый день. Конечно, До этой осени Я знала б счастливую быль. Потом меня бы вы бросили, Как выпитую бутыль. Поэтому было не надо... Ни встреч... ни вообще продолжать. Анна Снегина (Есенин) *** Что внутри карих глаз? На дне темных-темных зрачков. Самолет разрезал не только воздух, но и иллюзию близости; напополам, параллельно, на два лоскутка души. Если теория о двух половинках правдива, то теперь – они вновь оказались разделены. Вильгельм оставил Стефани воспоминанием, оставил ее одну. Привязался за мгновение, а мания ностальгии намного хуже, чем мания преследования. До сих пор ощущает горечь ее сладких губ, смотрит на голубое небо за стеклом, а вспоминает зеленый – ее зеленые глаза. Зацепила призванная не цеплять. Но брат разве спросит? Старше, и знаете лучше. Поэтому стирает из записной книжки младшего ее номер. Прости, девочка, Вильгельм больше не приедет к тебе, потому что и ты, и он, и даже город – всё станет другим, сотрет со своих улиц отпечатки ваших силуэтов. А что-то было? Забудется. Так всем будет лучше. Прощай, Стефани. Нажать «окей», согласиться на чужие больные воспоминаниями сны. Продолжение следует... На этом отредактированный текст заканчивается. Продолжение кажется мне сейчас лишним, но я все же написала его и вернула в общий доступ.