Цепляясь за мифы

       «Живи. Разве есть дела поважнее?» Кларк совсем не помнил, от кого и когда услышал эти простые слова, но они стали его девизом. Он жил. «Живи. Разве есть дела поважнее?» Работай, спасай людей словом. «Живи. Разве есть дела поважнее?» Помни о родителях, навещай их так часто, как можешь. «Живи. Разве есть дела поважнее?» Облачайся в красно-синее, защищай мир, который любишь. «Живи. Разве есть дела поважнее?» Улыбайся друзьям, наслаждайся встречами. «Живи. Разве есть дела поважнее?» Люби женщину, которую выбрал. Которая выбрала тебя. Женись на ней. Кларк жил, и это была прекрасная жизнь, полная взлётов и падений, жизнь, в которой он научился ценить каждую минуту: и безрадостную, и счастливую. Он любил этот мир, этих людей и этот… океан. «Не того парня назвали Акваменом», — пошутил как-то Флэш. Редкие свободные минуты Кларк проводил в воде. Он плавал с дельфинами, исследовал подводные пещеры, а однажды… однажды, неизвестно зачем, попробовал многощетинкового червя. «Стоило обмазать его морскими соплями, — подумал потом Кларк. — Было бы намного вкуснее». — Наверное, криптонцы на самом деле были русалками, — ворчала время от времени состарившаяся Лоис, — а ты, Смолвиль, мутировал под жёлтым солнцем и отрастил ноги вместо хвоста. — Русалок не существует, — целуя Ло, со смехом отвечал Кларк. Он любил Лоис, любил свою девушку, любил свою жену, любил в её тридцать и в её семьдесят. Любил и всегда чувствовал себя немного виноватым. Словно он — другой он — когда-то, как-то, где-то обидел её. Иногда Кларку снились сны: невозможно яркие, до разъедающей кожу горечи солёные. Он просыпался с улыбкой на губах и мокрыми глазами и спешил обнять Лоис. Иногда Кларк записывал истории, являющиеся ему во снах. Под напором Лоис он даже начал публиковать их: сказки о маленьком мальчике, бесстрашном короле таинственного королевства, скрытого в водах Мирового океана, королевства русалок. Кларк Кент не снискал большой славы как писатель, но всё же пара поколений детей выросла на его сказках. — Я назову его Брюс, — решил он сразу. — Дурацкое имя для русалки, — возразила Лоис. — Русалку не могут звать Брюсом. Назови его Бирюусуэйниэль, например. «Би-и-ирю-у-у-с-су-у-у», — услышал Кларк у себя в голове и, с недоумением моргнув, сказал: — Он русалка, Ло, русалка. Не эльф. Как, по-твоему, маленькие дети смогут это запомнить или произнести? — Дай ему короткое имя. Б. — Б? — хмыкнул Кларк. — Это даже хуже… Мгм. А неплохо, знаешь. Брюс или Б. У него будет синяя живая корона, копьё с прозрачным наконечником и питомец… — Черепаха? Золотая рыбка? Морской конёк? — Летучая мышь. — Ну да, летучая мышь, живущая под водой, — саркастично отметила Лоис. — А ещё твой Брюс возьмёт себе псевдоним, скажем… — …Бэтмен! — сверкнув глазами, воскликнул Кларк и потёр левую щёку, которая почему-то начала гореть. — Да, Бэтмен. Он возьмёт себе псевдоним, нарядится в яркий костюм и будет по ночам сражаться с морскими преступниками. — Точно, — обрадовался Кларк. — Только костюм у него будет чёрный. — Ты такой мечтатель, милый, — рассмеялась Лоис и поцеловала его в макушку. Кларк всё-таки не стал делать из маленького короля русалок борца с преступностью. Он лишь создал для короля его собственный город, который назвал Гот-Тэм («Звучит как проклятый богом», — съязвила Лоис. «У русалок свой язык. У них есть слова вроде Васс-Ал, Мас-Тер, а Гот-Тэм на самом деле значит — Дар Богов», — ответил Кларк). Он долго писал о маленьком мальчике, который рос, но не взрослел. Мальчик прожил в его книгах целую жизнь, такую же длинную и невероятную, как прожил сам Кларк. Но любая жизнь рано или поздно заканчивается. Кларк жил, потому что не было на свете дел поважнее, и прожил одну, полторы, две человеческих жизни, в которых уже не осталось ни его родителей, ни многих друзей, ни женщины, которую он любил и которая любила его. Но он жил, потому что кто-то очень мудрый когда-то сказал ему: «Живи. Разве есть дела поважнее?» Он всё ещё жил. Даже сейчас, придавленный спиной к океаническому дну, сжимая руки на горле чудовища, — он жил. «Кажется, настало время последней битвы», — подумал Супермен. Чудовище погрузило когти ему в грудь. Чудовище было Думсдеем возрождённым, непобеждённым, неостановимым. Супермен улыбнулся. Последняя, самая важная битва в жизни, которую он прожил. Его глаза загорелись красным, на его левой щеке вспыхнул незримый огонь. Чудовище взревело. К месту морской битвы кинулся кто-то из новых героев, но чудовище с лёгкостью отбросило его ногой. Супермен захрипел. Он горел. Он весь горел, и всех его сил не хватало, чтобы остановить монстра. «Что бы сделал Брюс?» — подумал он. Что бы сделал маленький выдуманный мальчик, чтобы спасти свой мир от чудовища? «Хотел бы я, чтобы он был настоящим». «Если захочешь чего-то, захочешь действительно сильно и это желание будет истинно верным, то огонь родится на твоей коже и приведёт тебя к цели», — услышал он голос… не мальчика, а мужчины. Воздух в его лёгких заканчивался, тело полыхало от боли. Кости трещали. Внутренние органы лопались, и кровь расплывалась в воде уродливыми пятнами. Думсдей скалился. Супермен умирал. В черепе извергался вулкан, и сжигающая всё живое лава текла по его левой щеке. «Живи. Разве есть дела поважнее?» «Я сделал твою жизнь сложнее, и я могу исправить это». «Если это твоё желание, то оно совпадает с моим потому, что оно твоё». «Ты мой тёплый человек, и ты навсегда мой тёплый человек». «Я забочусь о том, что моё, прежде, чем о себе». «Брюс… Брюс. Брюс!» Воспоминания хлынули. Воспоминания прорвались. Воспоминания возникли: такие же убийственно сильные, как хватка Думсдея; такие же невыносимо яркие, как сны молодого Кларка Кента; такие же неестественно горячие, как огонь на его неуязвимой коже. Огонь горел на его коже почти всю его жизнь, но Кларк слишком сильно хотел прожить эту жизнь, чтобы думать о чём-то другом. Чтобы думать о чём-то, о чём он и не знал. О чём он забыл. «Я больше не хочу найти русалок, — вспыхнула невероятно ясная для умирающего мысль. — Всё, чего я хочу. Всё, чего я хочу. Всё, чего я хочу…» Он хотел спасти свой мир от чудовища и хотя бы раз, хотя бы ещё раз, хотя бы один-единственный раз увидеть Брюса. «Хочу увидеть Брюса и избавиться от Думсдея. Я… хочу. Я хочу. Я хочу этого действительно сильно и это желание — эти желания — истинно верные». Но если суждено сбыться лишь одному, то пусть его мир избавится от Думсдея. Раз и навсегда. И Супермен умрёт счастливым, зная, что Брюс — настоящий и что сам он когда-то был его тёплым человеком. В его голове раздался вздох, и неописуемый голос прогромыхал: — Болван. Ты не был. Ты есть. Ты мой тёплый человек навсегда. И вспыхнул свет. Смертоносно зелёный, умиротворяюще синий, возрождающе белый. Супермен умер. Кларк очнулся. Он лежал наполовину в воде, наполовину — на мягкой траве. Он слышал чей-то писк. Он очнулся — известно где — и знал, что впереди раскинулась бесконечная вода, а позади — густая бархатистая трава, которой поросло всё вокруг, а дальше, шагах в трёхстах, начинался лес. Он знал — с одной стороны далеко в океан уходил острый выступ скалы, а с другой — до самого горизонта тянулась зелёная полоска берега, а наверху необычно близко и ярко сияла Луна. Он задрал голову и не увидел никакой Луны. Небо, ночное тёмное небо, понемногу светлело, предвещая скорый восход Солнца. За его спиной раздался оглушительный рёв. Перед ним в воде мелькнул хвостатый силуэт. — Прв, человек, — как ни в чём ни бывало, словно они виделись вчера, сказал появившийся Брюс и щёлкнул пальцами. Что-то просвистело над головой Кларка и упало в океан. Русалка подобрал это что-то, встряхнул и посадил на ладонь. Кларк недоверчиво фыркнул, глядя на крошечного Думсдея, который яростно заметался на ладони Брюса. — Ты… Ты. — Русалка погрозил Думсдею пальцем и нахмурился. — Ты прх… Пл… Хой? — Он сердито посмотрел на Кларка. — Он плохой. — Кларк рассмеялся. — Ты забыл почти весь мой язык, но не забыл, что я болван и твой тёплый человек. Он потрогал собственный живот и не удивился, не обнаружив ни ран, ни крови, ни шрамов. Он опустил взгляд и… И. И! О боже! Кларк с криком соскользнул в воду, и его хвост — великолепный, восхитительный, мощный хвост с бирюзово-алой чешуёй — поднял тучу брызг. — Ах! — воскликнул Кларк, вскидывая руки. Его перепонки, прозрачные, чудесные, тонкие перепонки, пропускали свет раннего утра. — Иисусе! — завопил он, щупая свою шею. Его жаберные крышки, твёрдые и прочные, опускались и поднимались. — Рао… — выдохнул он, разглядывая собственную кожу. Его чешуйки, крошечные, рыбьи чешуйки, смешно топорщились. Его броня собралась, и на груди горел знак «С». Рядом в воде плавали… трусы и коммуникатор. Ко лбу Кларка прикоснулись два пальца, и он не отпрянул. В затылке кольнуло. Кларк, широко распахнув глаза, уставился на Брюса. В мире людей прошло полтора столетия, а здесь… Брюс немного возмужал, но не постарел, и выглядел как мужчина лет тридцати пяти. Разросшаяся корона превратилась почти что в… мини-куст. Кларк хмыкнул и насупился, рассматривая своё лицо, отражающееся в зрачках русалки — лицо человека, которому едва исполнилось двадцать пять, если вообще исполнилось. Он и чувствовал себя самое большее на двадцать пять. Он чувствовал себя таким… молодым. Думсдей пропищал что-то злое с ладони Брюса и попытался укусить русалку в перепонку. — Я же говорил, что могу почти всё в моём мире, — важно ответил Брюс на невысказанный вопрос и дунул. Ветер подхватил Думсдея и унёс в лес. — Мои летучие мыши научат его быть хорошим. — Твои… мыши? — Да. Теперь их у меня много. Брюс широко улыбнулся, и Кларку почудилось, что он задохнётся, взорвётся, умрёт, закончится весь и навсегда, если немедленно не обнимет русалку. Если немедленно не почувствует, что всё реально. Если немедленно не проверит, что его истинно верное желание сбылось. Что он и сделал. И русалка с радостью обнял его в ответ: мокрый, бархатистый, солёный, хвостатый. Чешуйчатый. Настоящий. Кларк прожил две человеческих жизни, прожил по-настоящему, и он никогда не забудет тех, кто прожил эти жизни вместе с ним. Это навсегда внутри него. Кларк любил одну женщину, только одну женщину, и он никогда не забудет её. Она навсегда в его памяти и в его жизни: в его той жизни и в этой. Кларк любил одну русалку, только одного русалку, и он до конца, каким бы тот ни был, останется с ним. С русалкой, который не заставил его выбирать. С русалкой, который ушёл, чтобы у Кларка была одна любовь. С русалкой, который теперь подарит ему много разной любви. Кларк прерывисто вздохнул. Ему было так хорошо, что он не мог говорить. Он прожил целых две жизни, но ощущал себя мальчишкой — наивным, ничего не знающим, восторженным и готовым к шишкам и победам. Юным. С нетерпением ожидающим возможности прожить свою — не третью и не новую, а просто — жизнь. — Теперь ты знаешь, как ещё становятся русалками, — произнёс Брюс спустя минут… десять. Или сто десять. Кларк глупо ухмыльнулся и бултыхнул в воде хвостом. Хвост у него был исключительно потрясающий, и теперь Кларк знал, как ещё становятся русалками, как русалки ходят в туалет, как русалки делят плоть и как делают множество других вещей. Он просто знал. — Выходит, те люди в пещере, они… — Он замолчал, ошеломлённый. — Но их тела… — Твоё тело тоже осталось там, тело, которое принадлежит тому миру. Они поставят тебе памятник. Они уже поставили тебе памятник. Они будут помнить тебя ты… тыслетиями. — «Тысячелетиями», — мысленно поправил его Кларк. — Они будут воспевать твой последний подвиг и все предыдущие подвиги. Они будут стремиться жить так же, как жил ты. Ты прожил замечательную жизнь, человек. — Я старался. Ведь это ты сказал мне, чтобы я жил, потому что не бывает дел поважнее. Брюс гордо надул щёки. Кларк подарил ему счастливый смешок и, разволновавшись, спросил: — Теперь я могу пойти в твой город? — В наш город. — Русалка подал ему руку. — Он называется… — …Гот-Тэм, — догадался Кларк. — Это значит — дар богов. Ты… Ты присматривал за мной все эти годы, десятилетия… Столетия… Он уже изо всех сил жалел Брюса, но Брюс… Брюс, помнивший всё, сохранивший в памяти всё, не был несчастлив. Русалки смотрели на многие вещи иначе. — Да. Иногда я дарил тебе сны, — простодушно признался Брюс. — Я хотел быть уверенным, что тебе хорошо, ведь ты мой человек, а… — …Ты заботишься о том, что твоё, прежде, чем о себе. — Честное слово, щёки Кларка не стали сырыми, и совсем не от воды. — Но теперь и я… русалка? — Ты русалка, прохладная русалка, но ты навсегда останешься моим человеком. Тёплым человеком, — сказал Брюс и мягко поцеловал его в висок. — Идём. В следующий миг взошло солнце, и в следующий миг Кларк оказался под водой. Рука Брюса, невероятно сильная рука короля-русалки уже обвивалась вокруг его шеи, Кларка потянуло вдаль и вниз, и он… Он почему-то начал задыхаться. Он задыхался и бился, пока наконец не открыл рот, глотая воду. Вот и всё. Опять? Сначала он возродился русалкой, а теперь утонет человеком. «Ну, по крайней мере, я спас свой мир и знаю, что русалки настоящие. Знаю, что Брюс существует», — подумал Кларк и отключился. Он пришёл в себя в той же позе, что и в первый, и во второй, и в третий раз, и тут же перевернулся на бок, натужно кашляя и отхаркивая воду. — Кларк? Кларк кое-как приподнялся и сел: — Я… в порядке, — пробормотал он и пошевелил хво… Ногами? Солнце припекало беспощадно. — Это странно, — проворчал усевшийся напротив него Брюс. — Русалки сотворённые никогда не превращаются обратно, но ты — превратился. Ты совсем человек, ты даже не русалка, празднующая Ночь Безумной Луны. Я сотворил множество русалок, и множество королей до меня пополняло наши ряды русалками сотворёнными. Хотя с тобой сразу всё было странно, потому что русалки сотворённые всегда начинают свою новую жизнь маленькими детьми — они или только что рождённые, или рождённые не так давно. Русалки сотворённые никогда не помнят свою старую жизнь. Ты же помолодел, и ты всё помнишь. Я не удивился сначала, так как решил, это потому, что я так пожелал, но удивляюсь сейчас и думаю — если то, какой ты, не результат моих желаний и моей магии, а результат твоей… необычности. Ты — необычный человек. — Физиологически — да. И пусть я стал молодым, но в душе чувствую себя почти что ребёнком… — Кларк с долей огорчения потрогал свою человеческую шею. И как же хорошо, что он не начал новую жизнь только что рождённым, ничего не помнящим мальком. Брюс здорово рисковал. — Видимо, я буду русалкой ночью и человеком днём. Ха! Неплохо. — Это невозможно. — Брюс раздражённо взмахнул копьём. — Я лучший на свете сотворитель русалок и не мог сотворить полурусалку! — Ты лучший, — усмехнулся Кларк. — Ты самый лучший. Ты сотворил русалку из меня, так что ты точно лучший. Я ведь на самом деле нечеловек. Брюс удивлённо округлил глаза и, закусив нижнюю губу, помотал головой — ложь, ложь, ложь. — Я нечеловек, — повторил Кларк. — Ты человек. Ты мой человек. Ты мой тёплый человек. — Что ты вкладываешь в понятие «человек»? Русалка задумался и наконец сказал: — Ходит на двух ногах, тёплый, умеет говорить, не умеет дышать под водой. Нет… — Он пошевелил пальцами. — …Шерсти. — Кларк вытянул шею — его трусы так и плавали в воде. Он проверил и убедился, что броня в виде нагрудного знака всё ещё на месте. Он прислушался и с удивлением осознал, что способности вернулись. Он был русалкой без суперсил, но, вернувшись в обычное тело, вернул и силы. Возможно, не целиком, ведь это солнце всё-таки отличалось от солнца его мира. Возможно, на десять процентов. На пять. На один процент. Возможно, способности полностью иссякнут со временем. Возможно, это к лучшему. Супермен умер, а Кларк Кент способен справиться с этой жизнью и без суперсил. — Тогда я — человек, но на самом деле я родился на другой планете, в другом мире, под другим солнцем. Брюс с любопытством поёрзал на хвосте, и Кларк, подбирая слова попроще, рассказал ему всё. — Значит, ты мой… иноплатянин? — Инопланетянин. — И там, наверху. — Русалка озадаченно потыкал копьём вверх. — Множество миров, населённых теми, кто умеет говорить? — Да. В космосе миллиарды миллиардов миров, и среди них есть миры, населённые теми, кто умеет говорить. — В кос-мо-се, — с благоговением выдохнул Брюс и тут же заявил: — Хочу в космос. Неси меня туда. — Теоретически я бы мог, наверное, но это так не работает, — рассмеялся Кларк. — Для такого твой мир должен стать более… технологичным. Понимаешь? — Нет. Не понимаю. Я здесь главный. Я король. Супербосс всех русалок, драконов и гадов морских! — грозно воскликнул Брюс. — Если я хочу пойти в космос, то я пойду. Кларк попытался сдержать хохот, но не сумел. — Ты болван, инопани… плане… Человек, — рассердился Брюс. — Ты рассказал мне о чудесных местах, а теперь смеёшься над моим желанием отправиться туда? — Нет. Нет, конечно, прости, — устыдился Кларк. — В космос не ходят, туда летают, и не так, как летаю я, а на больших металлических кораблях. Такие полёты занимают годы, десятилетия, и русалка вроде тебя не сможет так надолго покинуть этот мир без запаса магии. — Большие милические корабли, которые летят целые годы, — хмуря брови, повторил Брюс. — Металлические. Русалки немного беззаботный, но не глупый народ, так? — Нет, мы не глупые. И мы заботные, потому что мы заботимся о многих вещах и существах. — Я не. Я… — Кларк вздохнул. — Мы вместе можем научиться делать корабли и запасать твою магию, и когда-нибудь, спустя много-много-много лет, вместе можем полететь в космос. Время — это то, что у нас есть, правда? Время здесь текло парадоксально. В первый раз месяц тут оказался тремя днями в обычном мире, а теперь сто пятьдесят два года для Кларка превратились в шесть-семь лет для Брюса. У них полным-полно времени. Целая Вселенная и ещё чуть-чуть. — Правда, — кивнул русалка и добавил: — Я устал. Ты устал. Поцелуй меня и иди спать, под своё дерево. Оно всё ещё там, ждёт тебя и твои сны. Ино-пла-не-тя-нин, — он наконец выговорил сложное слово и вспыхнул от счастья, как ребёнок. — Я бы предпочёл остаться человеком, твоим человеком, твоим тёплым человеком, — с радостью выполнив просьбу-приказ, отозвался Кларк. — Конечно, болван, ты мой человек. Но теперь я буду звать тебя инопланетянином, раз тебя это раздражает. — Ты невозможный засранец, Брюс, ты в курсе? — поинтересовался Кларк, поднимаясь на ноги. — Нет, я не в курсе, — ответил русалка и зевнул. — Я даже не в курсе, что такое в курсе. — Значит, до вечера? — почему-то задохнувшись от волнения, уточнил Кларк. Брюс величественно кивнул и вновь зевнул. — И что мы будем делать… вечером? В космос нам лететь рано, так что же мы будем делать? Брюс внимательно посмотрел на Кларка, и его ярко-голубые глаза засияли: от радости долгожданной встречи, от предвкушения волшебного будущего, от удовольствий окружающего их настоящего. Он улыбнулся и ответил: — Мы будем жить, человек. Разве есть дела поважнее?