"Кто я?"

      Утром Настя проснулась с больной головой и сильным чувством жажды. Никита уже куда-то успел ускользнуть. «Вечно его где-то носит! Не сидится на одном месте, » — подумала она, направляясь на кухню. На стенах комнаты медленно ползли первые лучики солнца. Настя открыла форточку, из-за чего с деревянных рам посыпалась старая потрескавшаяся краска. Вскоре в помещении стало так свежо, как обычно бывает на улице после дождя; было слышно пение птиц. Девушке это очень нравилось. Рано вставать утром стоит только ради этого: наслаждаться, наблюдать за тем, как медленно и так же неохотно просыпается природа. Это как будто распахивало душу, выворачивало ее изнутри, очищало разум и мысли; это было похоже на воскрешение, причем не только природы, но и человеческого начала, его стержня.       Настя позаимствовала воды из ведра, принесенного немцами: ей не хотелось ждать, пока медленная струя в ванной наполнит стакан; ещё более ей не хотелось выслушивать эти удары по жестяному дну стакана и усиливать головную боль. Раздались шаги. Это был Август. «И чего ему не спится? Будто меня караулит, » — подумалось девушке. Она не любила присутствие этого немца больше любого другого, потому что он явно подлизывался к ней: не хотел марать руки так, как Кёлер. А ещё он многое про неё знал… Как Настя ненавидела себя за это! Просто так вот взять и открыться врагу, гитлеровской собаке?       — Добрый утра, — сказал солдат, улыбаясь.       — Д-доброе, — девушка запиналась при ответе.       — Хм, — он принюхался, расхаживая по кухне. — Что-то пахнуть… Плохо пахнуть.       Настя поняла, что это от нее разит перегаром. Ничуть и не было стыдно. Что она, не человек, что ли? Однако Настя говорила, потупив голову, не боясь, но немного стесняясь Августа:       — Ничем не пахнет. Вам кажется.       Он рассмеялся:"Вам!!!» Настала пауза. Вдруг девушка оживилась и сама была немного поражена своей смелостью:       — Что Вы будете на завтрак? — спросила она, шаря по тумбочкам; если все отдавать немцам, то им с Никитой ничего не останется.       — Завтрак?.. Найн, найн, найн! Я видеть баня у Вас! Я и мой друзья хотеть баня.       — Какая это ещё баня? Кто ж в баню ходит в будний день да ещё и с утра раннего?       — О, русский традиция! Я всё понимать, но мы хотеть сейчас.       — Как скажете. Сейчас все будет готово, — покорно отвечала девушка.       На самом деле ей ничего не хотелось делать. Ужасно болела голова. «Пить — здоровью вредить, » — решила она для себя. Сейчас Насте просто хотелось повалиться на кровать и уснуть.       — Найн, я хотеть, чтобы Вы показать…мммм…все тонкость…русская баня.       — Хорошо. Идёмте.

***

      Они топили баню молча. Август пытался заговорить с Настей, но она отвечала на всё односложно. Он постоянно чем-то интересовался, задавал попутные вопросы, прямо как маленький ребенок. Девушке это стало надоедать. Немец все пытался хоть как-то прикоснуться к ней, но Настя сразу прекращала этот контакт. Даже в лицо она ему не смотрела. Вскоре баня была готова, и девушка пошла готовить завтрак. Перед этим она заглянула в свою комнату, надеясь увидеть Никиту, и ее ожидания оправдались.       — Где мотался? — с ехидной насмешкой спросила девушка.       — Не важно, — неохотно отвечал тот. — По делам…       — Хах, «по делам»! Смотри, а то лопнешь от важности.       — Ты что какая злая, я не пойму? — вдруг возмутился Никита и вскочил с кровати.       — Да ничего. Шляешься не пойми где! Ещё и с этими связался!       Мальчишка помедлил.       — С кем?       — Отстань! Нет у меня времени разбираться с тобой.       На самом деле у Насти было полно времени, но она не хотела сейчас устраивать разборки. Она вообще ничего не хотела. Девушка решила, что раз уж они влипнут, то получат оба. А они уже увязли. Тогда об этом лучше было молчать. Девушка любила о многом молчать, чтобы употребить это в нужный момент. Никита что-то промямлил.       — Иди сюда, — тихо сказала Настя и обняла мальчишку; тот в ответ обвил ее руками.       — Я хотел тебя кое-куда сводить. Что-то показать.       — Куда?       — Тут недалеко. Хотел рассказать, как…потерял я всё.       — Мы оба с тобой всё растеряли из-за этой войны.       — Разве ж так делается? — воскликнул Никита, отпустив руки и тихонечко толкнув Настю. — В чём мы провинились? Почему кто-то приходит в наш дом? Почему он нас же и убивает в нем, на нашей родной земле? Почему сейчас эти немцы хозяйничают, будто они здесь владыки? Это наша земля, это наше солнце, наша трава, вода, воздух, народ! Кто имеет право втаптывать нацию, уничтожать ее? Кто им дал на это разрешение?! Почему сейчас я у них как скотина?! Они мне никто, видеть и терпеть я их больше не могу!!! Убью, суки!       Он куда-то стал прорываться, но Настя схватила его за руку и вновь прижала к себе. Тот трясся от злости и на этот раз и не обнимал девушку, и не сопротивлялся.       — Я знаю. Я все это знаю, — отвечала она. — Любая война, любой натиск несправедливы. Жизнь, скорее, не справедлива. Но война это часть жизни; по крайней мере, нашей уж точно. А для кого-то война это и есть сама жизнь.       — Не хочу говорить об этом, — сказал мальчишка. — Идём, я обещал тебе кое-что показать.       Ребята рассуждали, как взрослые.

***

      Они шли молча. Настя следовала за Никитой, всё дальше уходя от дома. Пройдя вдоль всего города, они оказались почти рядом с его чертой, где на посту стояли немцы с автоматами, готовыми пустить пулю. Многоэтажных домов тут не было; стояли старые деревянные дома, большинство из которых были сожжены. Настя никогда не бывала тут, да и вообще она как и все жители редко выходила на улицу — боялась.       — Где мы? — спросила она.       Мальчишка не ответил. Настя повторила свой вопрос, но Никита продолжал идти всё дальше. Вскоре они оба остановились около маленького домика: обгорелый, разваленный, мрачный. И все дома вокруг были почти такими же.       — Здесь мой дом, — произнес Никита обыденным тоном.       Настю будто что-то кольнуло в сердце:       — Тут ты жил, когда только навещал Светлану?       — Да. С мамой. А старший брат ушел на фронт. Сейчас он мне иногда пишет, но это редко. Я ему ещё не сказал о том, что мамы больше нет. А к тёте Свете я ходил, потому что я ее внучатый племянник; она родная сестра моей бабушки.       Насте стало стыдно, что она ничего и не знала о семье Никиты, хотя сама, по сути, стала ею. А Никита ее расспросил обо всём, когда они ведь подвязывали цветок.       — Тут есть пара нетронутых домов. Там живут немощные старушки. А эти дома сожгли немцы. Тогда…когда мама умерла, когда было сражение. Не знаю, кто и зачем их успел поджечь, но фашисты и это сделали.       Зверство… Больше это не опишешь ничем. Нет бы воевать как честные люди. А зато аристократы, голубой крови! Интеллигенция одним словом. Только слово «интеллигенция» не сопоставимо со словом «зверство». Так кто же они на самом деле?.. Судить надо по поступкам; так вот, мы с вами и судим.       — Ты не заметила, что Катя очень странная? — сказал Никита, когда ребята шли домой. — Она лихорадит, но в то же время это не совсем похоже на болезнь. Она терпит.       — А ты куда смотришь? Невесту беречь надо. Сходили бы в медпункт.       — Мы не знаем, где медсестры. Они давно спрятались от всех; убежали как крысы с тонущего корабля. А в медпункте одна неметчина.       — А что с ней? Подробнее.       — Лихорадит, скачет температура, у нее иногда немеют конечности, болит всё тело, тошнит, а иногда и рвет. И такое уже не малое время продолжается. Я ее расспрашивал, она отмахивалась.       — Приведи ее сегодня к нам.       Настя знала одного доктора. Жил в одном доме с ней. Только придется просить Августа, чему девушка была не совсем рада.

***

      Катя была в ужасном состоянии, будто постарела за несколько часов. Ее ужасно лихорадило, она постоянно бредила, всё твердила о каком-то солдате. Девочка лежала у Насти в комнате на кровати и как будто находилась в совершенно другом мире, в своём воспаленном сознании. Настя сидела рядом и делала примочки, Никита бродил туда-сюда, не находя себе места и еле сдерживал слезы (он держался, но девушка заметила, как ему тяжело).       — Это немцы в бане? — спросил Никита, глядя в окно.       Настя повернулась и сразу же заняла прежнюю позу, ведь они все нагие сидели около бани на лавочке и потягивали сигареты.       — Я больше не буду мыться там, — пробурчал Никита.       Он подошёл к окну, и Катя, словно месячный ребенок, который только стал реагировать на движения и звуки, посмотрела на него. Вдруг она закричала так, что солдаты на скамейке аж вздрогнули. Девочка, словно забитый зверёк, прижималась к стене в углу кровати, рыдала, истерила: то била себя, то закрывалась от собственных ударов. Настя ее обняла и кое-как сумела уложить на кровать. Бредни девочки про неизвестного солдата снова посыпались градом. Никита смотрел в окно; Настя знала, что он плачет.       Через десять минут Катя впала в беспамятство, а мальчишка уже успел куда-то смыться. Вскоре он вернулся с каким-то злым, насупистым лицом, но уже не плакал; Никита нагнулся и поцеловал Катю в щеку, а позже не отпускал ее руки ни на секунду. Эх, ну и любовь у маленьких детей! Самая настоящая.       Настя отлучилась на кухню и вдруг услышала крики. Но это была не Катя. Немецкая ругань разносилась на всю улицу. Девушка вышла во двор и заметила бегущих из бани солдат; они были уже одеты, но насквозь мокрые. Настя сразу помчалась домой и через несколько минут стояла рядом с ребятами.       — Аааа, — лениво протянул Никита. — Это я их там запер, они заслужили. Там, кстати, ужасно жарко. Из тебя отличный банщик.       — Ты понимаешь, что ты наделал?! — кричала Настя, вцепившись мальчишке в плечи. — Они могут убить тебя за то, что ты на них не так взглянешь! Дурак! Определись уже, работать на них или уж строить козни!       Никита обомлел. Он же не знал, что девушке рассказали о его связях с немцами. А ведь утром она ему намекала про свою осведомлённость.       — Откуда ты… — только начал он, как его слова прервались приближающейся немецкой речью.       Эрих ворвался в комнату, взял с руганью Никиту за шею и швырнул в коридор, как какой-нибудь ненужный отброс. Силы в этом немце было больше, чем казалось: он был чуть ниже среднего роста, щуплым, белокурым и голубоглазым; на вид ему было чуть больше тридцати лет.       «Ты, щенок! — кричал тот на немецком, хотя Настя это понимала. — Да я! Да я тебя сварю заживо в этом баке, спустив с тебя перед этим шкуру! Ненавижу! Свинья! Свинья! Жидовское отродье, сотру тебя в порошок! Чертова собака, лежи, на полу твоё место! Не вставай, лежи, чтобы мне было удобно тебя пинать! Побью до смерти!»       Никита пытался дать отпор; он хотя бы стоял на ногах крепко и уверенно. Два немца стояли в сторонке и молча за этим наблюдали. Настя не вытерпела; ей уже было все равно, сделают они ей что-то или нет, но Никиту, ставшего ей братом, она в обиду ни за что не позволила дать. И тут она заговорила на немецком.       Она бросилась к тем двум, что стояли в сторонке.       — Что вы оба стоите? Что вы смотрите? Сделайте что-нибудь! — кричала она уже в слезах. Из комнаты были слышны Катины больные стоны, а Никита все так и отбивался молча.       Немцы на мгновение замерли и краем глаза переглянулись. Настя же трепала за плечи и била в грудь то одного, то другого, став в момент опасности слишком смелой; ей казалось, что она неуязвима. Девушке в этот момент было все равно, что они с ней сделают. Она потеряла всех своих родных, потеряла свою честь, но не могла позволить отнять у нее человека, ставшего ей самым близким. Самое дорогое, самое последнее: вместе с Никитой они отнимали бы надежду на жизнь и на будущее. Врач ответил:"Он это заслужил. Я его сам видел в маленькое окошко.»       — Да потому что вы изверги! Дьяволы! — кричала в истерике обезумевшая Настя. — Он бы просто так ничего не делал вам! Вы мучаете нас, чтобы потом убить! Что он сейчас делает? Что? Что?! Его избивают, как животное. Ты! — обратилась она к Августу. — Ты ведь не такой, так помоги мне! Помоги! Что ты стоишь и молчишь, будто не слышишь меня?! Услышь, помоги!       — Настя! — кричал избиваемый Никита, который то вставал, то валялся на полу: не было понятно, то ли он сдавался, то ли боролся. — Настя, не надо! Уйди, убеги отсюда! Пусть убьют! Они обещали не трогать вас с Катей, уходи!       — Не уйду! Пусть и меня убивают прямо здесь, как Светлану. Незачем так жить!       –Wie müde bin ich von dir, schmutzige russische Prostituierte! (Как я устал от тебя, грязная русская проститутка!) — закричал Эрих и ударил Настю в живот так, что та согнулась пополам.       «В лицо, в челюсть бей, чтобы повторить подвиг Кёлера. Это всё, что ты можешь — бить девушку?» — хотелось вскрикнуть Насте, но в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Эрих был в ярости, но ждал удара от Никиты или Насти, как вдруг удар пришелся со стороны. Август и он стали драться. Чуть позже они оба опомнились и встали на ноги друг напротив друга.       — Что ты делаешь? Дай мне убить их! Они стоят меньше, чем ничего! — кричал Эрих.       — Они большее, чем все, что когда-либо было у меня в жизни!       Все были ошарашены. Никиты уже и след простыл.       — Ну-ну, что ты, дружище? Идём их расстреляем, и ты успокоишься. Ты бредишь после жары.       — Нет. Я тут хозяин, и мне с ними жить! Я сам решу, как их наказать.       — Да что ты? Под девку прогнулся? Силой взять не смог? Идём, я покажу тебе, как! — и тут Эрих стал надвигаться на Настю, а та пятилась назад.       — Её не трогай! — и с этими словами Август опять влез в драку со своим другом. — Настя, уйди отсюда! — кричал Август, и тут уже она послушала его, ведь чувствовала себя и ребят защищёнными.

***

      Вскоре крики закончились, и Настя решила проводить Катю домой, ведь родители наверняка ждали ее дома. Девушка осторожно посмотрела в приоткрытую дверь: голоса подавались с кухни. Август все решал мирным путем с Эрихом и Никитой. «Не такой уж он и плохой, » –, пронеслось у Насти в голове, но эти мысли так же быстро исчезли. Катя лежала как будто обезжизненная; Настя аккуратно подняла ее с кровати и повела девочку, поддерживая ее. Как только они вышли из комнаты, Катя сразу спросила у Насти, что там вообще происходит. Бедная девочка еле шевелила своими бледными губами; в этот момент она была такая слабая, потрёпанная, обессиленная, что каждый шаг ей давался с трудом.       — Да Никита запер немцев в бане, — ответила Настя, когда они уже были на улице. — Вот друг этого Августа там и бунтует.       — Это такой белобрысый и невысокий? А сам ваш этот Август темненький и в черной форме ещё?       — Да… А откуда ты знаешь?       И тут вдруг Катя, как подкошенная, упала на колени и просто молча так сидела. Настя поднимала ее, окликала, но это было бесполезно. Катя сидела на траве, смотрела в одну точку своими детскими, но уже повидавшими мучения глазами: пустая, полуживая…       — Настя, я не хочу жить. У меня нет сил это делать.       — Что ты говоришь такое? Вставай! Не надо мне говорить о таких ужасных вещах! — ответила та, предпринимая ещё одну попытку поднять девочку.       — Присядь со мной, я немного отдохну, а то не могу идти.       Настя ещё раз посмотрела на измученную Катю и послушала ее. С минуту они сидели молча.       — Можно я тебе расскажу кое о чём? — спросила Катя. — Только не говори никому, умоляю.       — Можно. Я никому ничего не рассказываю.       — Хорошо. Настя, я устала так жить. Приходится все время что-то терпеть. Это убивает во мне человека. Посмотри на меня: я ничего не чувствую; я не могу заплакать, потому что у меня просто нет сил на это, — было видно, что девочке разговор давался тяжело, но Настя не стала перебивать.       Они помолчали ещё некоторое время, и Катя продолжила:       — Он меня изнасиловал.       Настя была шокирована. Вдруг в один миг ее сердце так сильно защемило от боли и обиды.       — Кто?       — Тот немец, что дерётся с Никитой. Эрих или как его там. Об этом знает только Никита, поэтому он так и поступил.       — Когда? Почему? Как? — Настя понимала, что это глупые вопросы, но она была не в силах что-либо понять.       — Он и ещё двое живут у нас. Позавчера из дома ушли все, он начал ко мне лезть. А когда я начала убегать, то он догнал меня. Вот так. Я не говорила никому, кроме Никиты.       — А маме? А кому-то из родных?       — Я не хочу, чтобы мои родные знали об этом. Не хочу. После этого он ушел довольный, а я лежала в крови и плакала. Это было недолго. Я подумала:"Ну случилось, ничего с этим ты не поделаешь. Живут же и другие.» Я встала, подтерла кровь, потому что все это происходило прямо на полу, и пошла сама отмываться в баню. Там я все время плакала, а потом в какой-то момент вздохнула и успокоилась: ну ничего я с этим не поделаю, не буду я под него прогибаться, не сдамся я просто так. Пошла домой, а там как раз была мама. Я вела себя так, как обычно. Она заметила, что я плакала, но я сказала, что гладила кошку, ведь у меня ужасная аллергия на них. Она поверила.       Катя так непринужденно говорила об этом, что Насте захотелось рвать волосы на себе от этого тихого, но леденящего, пронизывающего насквозь, словно холодная железная игла, ужаса. Только один вопрос: как?! Как ребенок может вытерпеть это? Как?! Как он может выстоять под этим натиском, перед этим несмываемым позором, клеймом на своей судьбе?! В маленькой девочке не осталось сил: она сидит, измученная, почти мертвая. И что же это значит? Ее стойкость — это не признак ее духовной силы; это ее безысходность. Она вытерпела, спрятала в себе это, однако именно эта спрятанная обида пожирает ее изнутри, убивает. Это до какого состояния надо довести маленького ребенка, чтобы он так наплевательски относился на свою жизнь?! Как можно терпеть такое зверство?       Насте показалось, что Катя подобно Святой мученице: она терпит за всех и каждого; ей это достается тяжелее втройне. Но в итоге все Святые всегда умирают, так и оставшись непризнанными.       Что есть Бог.? Вернее, КТО есть Бог? Он создал нас по своему подобию, а, значит, каждый из нас мученик? Или грешник, блуждающий в поисках спасения? Ясно одно: Бог есть в каждом из нас, и кем ты будешь в итоге — мучеником-спасителем, спасенным или обречённым — зависит только от самого человека. Так и что же вы думаете? Ты Спаситель, ты Божье подобие, если геройствуешь и трудишься во имя матушки-земли, очищая ее от «унтерменшей». Ведь так? Или же ты (кстати, тоже Божье воплощение) отправлен сюда не для расстрела, сожжения заживо, удушения в газовой камере, а для полноценной жизни, где у тебя есть выбор, кем быть: мучеником, спасенным или грешником? По-моему, именно так; именно сюда и ведёт моя мысль. На эту тему можно рассуждать бесконечно. А здесь, на этой войне, у людей не остаётся выбора, потому что каждый умерший — это мученик: что русский, что немец, что итальянец, что украинец, что китаец, что грузин, что японец, что американец… Каждый.       Так они и молчали, пока Настя не вышла из своего транса.       — Катя… Бедная Катя! Если бы ты знала, как я тебя понимаю. Поверь, на этом жизнь не заканчивается.       — Моя уже почти оборвалась.       — Идём, я провожу тебя домой. Вставай же, я тебе расскажу свою беду по дороге.       Катя кое-как поднялась, и они пошли. А Настя этим временем рассказывала о том, как Кёлер все время издевался над ней.       — Выходит, — проговорила Катя, — что ты так заступилась за всех нас. Все думали, что немцы тебя любят, как свою; что ты как сыр в масле катаешься. А ты… Ты страдала за всех нас вместе взятых.       — Сейчас это не имеет значения.       — Имеет. Мы почти дошли.       Через минуту девочки оказались в таком же дворе, какой обычно прилегал к каждому дому. Порой это надоедало: почти все дома ветхие, грязно-серые или желчно-желтые, с облезлой краской и полусгнившими оконными рамами; квартиры в таких домах не из самых больших, да и люди на первом этаже были, получается, наполовину зарыты в землю: живешь там, посмотрел из окошка и видишь куда-то бегущие чужие ноги. Обычно в таких домах было по три этажа, Катя жила на последнем. Настя решила проводить ее до квартиры: они поднимались по старой, крутой и неровной скрипящей лестнице, где кое-как умещались вдвоем. Настя с Катей почти попрощались, но тут первой из них захотелось обнять и расцеловать другую. Девочка удивилась, но не стала сопротивляться и даже сама поцеловала Настю в щеку. Через несколько минут та оказалась на улице. Насте вдруг стало тяжело дышать, словно кто-то сжимает ей горло и при этом давит на грудь, желая сломать рёбра; к тому же было невыносимо душно. «Как будто навсегда распрощались. Куда же идти? — подумалось ей. — Домой? Нет, я не осмелюсь. Там решит все Август. Хм, Август. Имя красивое… Да и сам он неплохой: и симпатичный, и умный… А скоро и месяц август.»       Настя стала бездумно бродить по улицам, думая, куда же ей деться. И тут она вспомнила ту частицу города, которая вечно отстранена от чужих глаз: веревок с бельем. Девушка немедленно отправилась туда.

***

      Ничего не изменилось почти за месяц. Разве что пожилых женщин стало поменьше, ведь на жаре им становилось хуже. Все разговаривали о вчерашней порке. Место, которое все время было так защищено от любого проникновения фашистских рук, вдруг становилось уязвимее. Это Настя заметила ещё во время прошлой оккупации, когда один немец с довольной ухмылочкой пошел вслед за незнакомой девушкой; теперь же и разговоры о них сюда внедрились. Однако женщины, разговаривая на эту тему, понижали тон, потому что, как известно, и у стен есть уши. Город опять погрузился в страх. Настю как будто никто и не заметил.       Она знала, к кому шла. К той бабушке, подруге Светланы. Ведь именно она бросилась защищать ту девушку: кто она ей, интересно? В порядке ли обе? Настя подошла к какой-то бабушке, что сидела в сторонке и тихо спросила про женщину. Та быстро ответила, даже по просьбе девушки сказала, где живёт интересующая её личность. Настя поняла, что и понятия не имеет, как зовут эту женщину, и ей хотелось перед кем-то извиниться.

***

      Зоя жила в небольшой избе. Женщина, у которой Настя интересовалась дорогой, все четко разъяснила: даже как и куда заходить, чтобы не наткнуться на немцев, причем войти можно было прямо в комнату к хозяйке — вот повезло так повезло. Настя зашла в комнату к Зое: здесь было все опрятно и убрано, хоть и небогато. А кто сейчас живёт богато? Две постели, на одной из которых сидела женщина, были аккуратно заправлены. Зоя сразу встала, как увидела девушку.       — Настасья! — тут женщина бросилась ее обнимать и целовать в щеки.       Затем она быстро поставила воду для чая. В целом из беседы, что проводилась за чаем, Настя узнала о том, что жизнь Зои похожа на судьбу Светланы. А внучка у нее вчера была избита до полусмерти. И как же все-таки можно докатиться до такого зверства? Но избитая девушка была не в силах сидеть дома, где могли быть немцы, поэтому нашла какой-то способ заработать. У Насти душа болела, когда она выслушивала это. А за что все? Суп им отказалась готовить, а потом и нахамила, опрокинув одному тарелку на голову.       — Она так смеялась, — рассказывала Зоя. — А потом вдруг этот зверюга-то и схватил ее за волосы да по полу вёз, мою внученьку. Пусть уж меня убивают, я свое уже прожила… У тебя-то как дела? На могилку к Светке ходишь?       — Да. При случае всегда зайду, приберусь, а если и цветы где найду, то иду с этим траурным букетиком. Бывает, сахарочку добуду кое-как, ей и кладу на могилку. Кушать всегда с молитвой сажусь и за всю свою семью, и за тётю Свету, — пояснила Настя. На самом деле она молилась о всех: кто и в Исаеве погиб, кто в этом городе при первой оккупации, кто жив ещё остался.       — Это правильно. Да. Это надо. Помню, власть советская пришла, малышей на дому крестили. Нельзя ведь. А сейчас вон, смотри, во время войны только вера-то и спасает, обращение к Господу. Сталин наш великий молодец, чуть хватку на церковь ослабил: понимает, что без Боженьки нам и не выжить… А немцы там у вас чего? Не хулиганят?       И тут Настя рассказала всю историю, что произошла сегодня.       Зою, мягко говоря, очень задел этот рассказ.       — А девочка эта бедная сейчас где?       — Дома. Я ее проводила, она ведь еле на ногах стояла. Вы знаете, на прощение она меня так к себе прижала, что я не могла свободно вздохнуть. Потом мы с ней расцеловались. Мне так стало тоскливо на душе, когда я оказалась на улице. Такое чувство, будто я ее видела в последний раз.       — Ну-ну-ну! Не дай Бог! — вдруг испугалась Зоя. — Упаси твою грешную душу, что ты тут говоришь такое! Злыя, нядобрыя словы (Злые, нехорошие слова).       И тут в передней стали мелькать силуэты. Это были немцы. У Зои жили пять человек.       — Настасья, — сказала женщина шёпотом. — Давай по-тихому уходи, моя хорошая.       Но один из солдат увидел через щёлочку приоткрытой двери Настю.       — Wer sitzt da? (Кто там сидит?) — и он оказался уже в комнате.       Он подошёл к Насте, быстро и брызгая слюной ругаясь на немецком, а потом взял ее за руку и резко стал толкать к выходу. Немцы куда-то поспешно собирались: они были взволнованы и очень растеряны.       Настя пошла домой. Что-то назревало. И это было понятно по самой атмосфере в городе. Солнце бросало янтарные блики на здания: наступал вечер. Девушка быстро пришла домой, где ее ждал куда-то собравшийся Август, рядом с которым всегда, словно призрак, следовал Вольф. Они ждали ужина. Настя что-то быстро сварганила: стол был небогат. Сухари из хлеба, немного молока, немного порубленной капусты. Все запасы кончились. «Как же мне их потом кормить?» — подумалось ей.       — Шнелль, шнелль, — поторапливал Август. — Шнелль эссен, битте.       Он сидел какой-то злой, занятый, оторванный. Вольф рядом молчал, но на нем тоже не было лица. Насте перехотелось есть, она спросила:       — Что происходит?       — Und warum auf Russisch? (И почему на русском?) — с насмешкой ей ответил тот.       Они кое-как доели, и тут оба направились к выходу, но Август ещё и захватил Настю по пути, грубо сжав её предплечье. Та хотела ринуться в комнату, но он ее одернул.       — Мне надо! — крикнула она свирепо.       Он зашёл с ней в комнату. Настя взяла на подоконнике фотографию молодой Светланы. «Раз уж умирать под вашими пулями, то с любимыми. А где Никита? Где моё золото?»       Они стремительно вышли на улицу.       — Где Никита? — требовательно спросила Настя; с этим немцем она рядом дрожала не от страха, а от стыда. Она помнила до сих пор тот разговор, когда он с похмелья, разя перегаром и машинным маслом на несколько километров от себя, выслушивал и успокаивал ее, как будто они знали друг друга всю жизнь. Август не отвечал, и поэтому девушка повторила свой вопрос. Это ей напоминало сегодняшний утренний поход с Никитой, когда тот показал ей, как выглядят разрушенные мечты. Август резко повернул Настю к себе, да так близко, что они чуть не соприкасались лбами.       — Слушать, — тихо-тихо немец говорил. — Я знать, как ты тяжело… Никита убивать Эрих. Это Катя…ммм… поссорить.       — Никита убил Эриха из-за Кати? — вырвалось у удивленной Насти.       — Да. Да-да… Етцт Никита расстрел.       — К-как? Чего? Кого Никита расстрелял?       — Не он. Нихьт. Никита, стена, бах-бах!       И они пошли дальше. Несколько метров Настя шла молча, а потом стала смеяться, словно безумная, выражая все свои мысли на этот счёт благим матом. И тут она взяла и упала, как когда-то произошло с Катей. Из самого ее нутра вырвался крик безнадёжности: это был звук всего страдающего русского народа. Она кричала словно не в себе, не имея возможности сказать даже слова. Август пытался ее поднять, но Настя снова падала: ноги ее не держали. Что показалось немцу самым страшным: она не плакала, на ее глазах и щеках не было слез. Казалось, они давно уже израсходовались — весь запас, что был предоставлен на одну человеческую жизнь. Август взял Настю на руки, словно маленького ребенка. Та кричала, била себя и его, возилась, пыталась выбраться.       — УБЕЙ! — наконец-то выкрикнула она слово, которое давно уже надо было сказать.       — Нет. Расстрелять часть город.       — УБЕЕЕЕЙ!!! ЧЕГО ТЫ ЖДЕШЬ? ЗАСТРЕЛИ! САМ НЕ МОЖЕШЬ, ТАК ДАЙ МНЕ ПИСТОЛЕТ! ДАЙ Я САМА ЗАСТРЕЛЮСЬ! ОТДАЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБИЙЦА, ГРЕШНИК, ФАШИСТ!       А немец нес ее, ни смотря ни на что. Они уже проходили мимо каких-то солдат, а те на немецком лишь подшучивали, мол, дай нам девчоночку, мы ее быстро утешим, нас семь человек, ее на каждого хватит. Какие герои стоят, посмотрите только… Полюбуйтесь… Мужчины. Самые что ни на есть настоящие.        Август, зайдя за угол, вдруг прижал Настю к себе ещё сильнее и вдруг поцеловал ее в голову. Но той было все равно. Она хотела не того, чтобы он ее целовал, а того, чтобы убил. Если тебя несёт на руках фашист, а потом ещё и целует, то это хуже, чем смерть.       Куда-то девушку поместили, как вдруг она очутилась в новых руках. Она ничего не понимала и не видела: полностью обезумела.       И тут она в толпе, вдалеке смогла разглядеть своего драгоценного братика, своё сокровище. Он на нее посмотрел в последний раз своим безнадежным взглядом и…упал. В этот момент Настя, не в силах выдержать такого, потеряла сознание. Почти сразу же девушка очнулась от чьих-то прикосновений, но впала в беспамятство. Их куда-то везли. Далеко. Захватчики все галдели. Среди разнообразия звуков можно было расслышать:"Август! Август!" Какие-то немцы звали другого. Они сидели на танке, словно птицы в гнезде. Человек, которого они звали, запрыгнул в танк, и в скором времени гусеницы тяжёлой машины, вечно пахнущей бензином, затарахтели и зашевелились, давя и разрушая все на своём пути. Они ехали. Они уезжали. Все. Они уезжали далеко… Далеко… И неизвестно насколько, неизвестно, вернутся ли они, но ничего нельзя изменить.       Они уезжали.       И уезжали далеко.