"Кто я?"

      Кукареканье петуха заставило открыть глаза. На улице уже было светло. Настя догадалась, что проснулась достаточно рано. Она села на край кровати и о чем-то задумалась. Ей нечего было делать. Девушка, думая заранее приготовить завтрак, чтобы не сталкиваться с немцами, сразу отправилась сначала умываться, а потом заниматься делами на кухне. Она думала, что в доме, кроме нее, никто не бодрствует, но ошиблась. Вольф что-то писал своим корявым почерком, сидя за столом на кухне с книгами, блокнотами и тетрадями.       В этот момент Настю как будто чем-то прошибло, и она стремительно побежала в комнату. Девушка начала метаться из угла в угол, говоря себе под нос:«Где? Где? Где?» В ее голове возникал лишь образ того предмета, который Настя пыталась найти. «Ну где же? Где?!» У нее начинали судорожно трястись руки, перевертывая всю комнату с ног на голову. Почему эти все вещи под матрацем? Найдя нужный предмет, девушка брезгливо взяла его двумя пальцами и пошла с ним на кухню.       Вольф лишь кинул быстрый недоуменный взгляд на нее и опять вернулся в свои бумажки. Настя встала около стола и положила на него кёлеровскую тетрадь со словами. Ей хотелось все это прекратить, и такое мирное тихое утро как будто специально выдало ей случай. Немец взял тетрадку в руки и начал внимательно изучать, а Настя стояла уже около печи, чтобы заранее приготовить завтрак.       Когда все было сделано, а Вольф так и не думал уходить, Настя взяла плетёную корзину и начала украдкой помещать в нее ломтики хлеба, творог, собранную чернику. Девушка старалась не озираться, чтобы не вызвать подозрение. Ее не покидало чувство, будто кто-то за ней внимательно наблюдает. Однако Вольфу было все равно, словно на кухне, кроме него, никого и не было. Только за это безразличие Настя его ещё и не накормила всякой пакостью, как когда-то Кёлера.       В доме было тихо. Это нравилось девушке, но потом вдруг перестало, когда она вышла на улицу. В нее вселилось чувство тревоги, и тишина стала нагнетающей, зловещей… Плохое предчувствие не покидало Настю. Это были почти те же самые ощущения, которые затронули ее перед тем разрушительным боем. Девушка двинулась вдоль улицы.       — Вот же аккуратные, гады! — рассуждала она вполголоса, когда увидела табличку, где готическими буквами на немецком было выведено «комендатура». Орёл, держащий круг, на котором две изогнутые линии пересекались, и два красных длинных полотнища по бокам, на которых свастика виднелась ещё отчётливее. Эх, ну и разукрасили обстановочку! Да ещё и то самое здание.       — Ну да, да, — все бурчала Настя. — Бородатая шутка. Вообще без воображения.       Она продолжала идти, пока не увидела то, чего уж ну никак не ожидала. Девушка слышала, что немцы иногда такое делают в Советских захваченных поселениях, но… Как же так можно? На колодце красовалась табличка: на ней и немецкими, и русскими словами было объяснено доступно, что расстрел ожидает каждого, если он осмелится взять эту чистую воду из колодца. Она только для солдат Великогерманского рейха. Ну и немцы! Пришли, захватили, сказали:«Это мое, а то пулю пущу!» — и что же? Теперь это только их частная собственность. Только для особо важных, для немцев. Русские — это вообще бестолковый народ, да. Никто, кроме немцев… «Арийцев» не важен. Только одни они. Только чистая кровь на этой земле, которая зря проливается. Но это важно. Верно?       — М-да… Тяжёлый случай…       Насте вдруг стало очень одиноко. Она чувствовала — нет! — она не чувствовала, она знала, что в этом городишке она чужая, что и дом ей чужой, и люди ей чужие, и даже каждый камень на земле или лепесточек цветка — все противное, все вредное, тошнотворное… Не своё — к сердцу ну никак не лежит, и все тут.

***

      В медпункте все так же было тихо. В некоторых палатах хозяйничали немцы, мимо которых Настя проходила с опаской. Она дошла до нужного ей помещения и мигом вбежала туда, закрыв за собой дверь. Никита сразу же встал на ноги, бегая вопросительными глазами по лицу девушки.       — Кто там? — сразу встрепенулся он. — Кто идёт к нам? Что такое?       — Никто. Ничего, — тихо ответила Настя. — Почему ты не спишь? Рано же.       — А почему ты не спишь?       В комнате наступило молчание. Ребята понимали, что вели какой-то глупый диалог. Они стояли друг напротив друга в нескольких метрах; Настя лишь слегка подпирала дверь своей спиной и руками, сложив их позади и держа корзинку. Так они переглядывались меньше минуты и вскоре ожили.       — Я принесла тебе…       — Я не хочу есть, — как-то резко и сухо произнес мальчуган.       Настя нахмурились, но в следующую минуту ее лицо приняло выражение помягче, и она словно запела ласковым голосом:       — Никитка, дорогой! Что это с тобой?       Девушка только сейчас заметила, что он был очень бледен, глаза как будто опустились, а губы пересохли, так же побледнели и лишь слипались в одну еле заметную ниточку. Больше нет этой детской игривости на лице — больше нет, нет… Парень казался намного старше, чем он есть на самом деле. Такое чувство, что Никита повзрослел за одну ночь, подрос, но уже устал от жизни…       — Никита! — Настя бросилась к мальчугану на шею. — Никитка! — повторила она. — Что? Что они с тобой сделали, братец? Я же вижу! Вижу! Зачем же ты мне врёшь?       Никита растерялся и лишь водил глазами по комнате, но потом слегка обнял Настю, которая дрожала, как лист на ветру. «Она устала, — подумал он. — Она больше так не может. Она не должна жить, потому что она страдает.» В его голове было мелькнула мысль, чтобы он сейчас достал пистолет из-под матраца, который припрятал туда накануне, и убил ее. Чтобы она, бедная, не мучалась. Это, казалось, было единственное, что он мог для нее сделать. Но Никита отчаянно искал другой выход, потому что знал: не быть Насти — не быть ему — не быть Кате. А это самые дорогие люди для него. Нет… Один раз он всех потерял и второй раз такого не допустит. Нет… Хотя бы не сегодня. Может, когда душа мальчишки сгинет из-за того, что он сделал этой ночью, то тогда надежда полостью покинет его, и тогда… Но сейчас он этого не допустит. Никак. Он не зря так низко пал. Ради них.       Девушка продолжала плакалать.

***

      Ближе к одиннадцатому часу Настя шла домой с полной корзинкой. Никита отказался взять еду, что очень настораживало. Они молчали все это время. Молчали, а Настя плакала. Что-то сжимало её грудь, давило, не давало спокойно дышать… У неё закружилась голова.       Настя увидела толпу вдали и ускорила шаг, отложив текущие мысли на дальнейшее время. Она услышала крики, стала вставать на носочки и прыгать, чтобы увидеть происходящее. Толпа напоминала о себе фоновым жужжанием, которое по сравнению с сильными, громкими звуками ударов и стонов, казалось устрашающе тихим и даже убаюкивающим. В том самом месте, где немцы и поставили столб — в воронке, оставшейся от разрыва бомбы — секли человека. Немец бил то ли тугой палкой, то ли кнутом молодую девушку, чьи руки были привязаны к столбу. Остальные четверо солдат стояли в стороне и лишь следили за порядком. Спина девушки пылала ярким огнем крови: кнут рассекал и ткань платья, и кожу.       За что?..       Совсем рядом лежала старая-старая женщина, ее лицо было в крови и слезах — та самая старушка, давняя подруга Светланы, подарившая Насте фотографию.       — Пустите! Пустите ее, изверги! — кричала она. — Меня… Меня! Меня убейте! Убейте меня, ее не трогайте!       Женщина тянула свои морщинистые руки к девушке, привязанной к столбу, которая издавала лишь тихие стоны при каждом ударе. Из глаз ее катились слезы, но лицо было злющим, ненасытным. Терпела…       Рядом с толпой — совсем-совсем рядом — лежали трупы. Несколько минут назад они так же стояли на этой земле, пока свинец не вонзился в их тело. Просто все эти люди пытались помочь девушке, которая чем-то не угодила немцам.       Настя убежала оттуда, зарыдав ещё сильнее. Однако даже на далёком расстоянии все еще было слышно:«Меня! Бей! Только не она!»

***

      Девушка пришла домой и сразу направилась в свою бедную комнату. Она поставила корзину на подоконник и только сейчас заметила, что в ней лежит какая-то бумажка, которая неряшливо была смята. Настя нахмурилась, взяла этот комочек в руки, развернула и прочитала.       «Немцы хранят документы на месте нашего сельсовета. Н. от Н.»       «Насте от Никиты,» — подумала она. Но откуда он знает? Как он успел подложить? При ней он ничего не писал. Значит, сделал это заранее. Все это Насте казалось очень странным и волновало ее. Она хотела поговорить со своим братом и решила навестить его вечером.       Девушка услышала свой урчащий живот и пошла на кухню. Вольфа не было, но Август сидел на лавочке около стола как бы ничком и спал, шумно выдыхая, когда воздух размыкал его губы. «Ну! Напился, наплакался, а сейчас ему плохо,» — ругала его шепотом Настя. Она кое-как сообразила, что к чему и решила тихо приготовить завтрак.       В это время раздался глухой стук. Август упал на стол, ударившись о него лбом. Тут же проснувшись, он быстро засопел, и его рука уже было метнулась к пистолету, но как только немец понял, где он находится, его ладонь ослабила хватку и вернулась на прежнее место. Настя посмотрела на него краем глаза. Август подпёр ладонью своё лицо, полулёжа на столе. Он закрыл глаза, и сонливость стала возвращаться.       — Простить, — хриплым и не проснувшимся голосом заговорил немец, ставя ударение не на том слоге.       Настя думала, ответить или нет. Она лишь слегка повернула голову и тихо-тихо, почти шепотом, произнесла, боясь разозлить солдата:«Ничего.» Август улыбнулся и в следующее мгновенье рухнул на стол.       — Плёха. Зер шлехьт, — все бормотал он.       Девушка не обращала внимание. Буквально через секунду Август резко вскинул голову и вдруг оживлённо спросил:«В этой город были немецкие зольдатен?»       — Да, — тонким голоском протянула Настя.       — Кто? Какие? — он сразу уставился на девушку.       Та, не оборачиваясь, пожала плечами. Вдруг ее затрясло. Животный страх поднялся снизу живота и застрял в груди, больно коля в сердце. Губы задрожали. Перед глазами вырос Кёлер. Настя вздохнула, однако сжатое горло не позволяло дышать полной грудью. Через силу она проговорила:       — У них… Был у них… Кёлер… Генрих Кёлер…       Август начал что-то бормотать, а Настя в этот момент почувствовала, как ее затрясло. Оглушающий страх, затаившийся в ее голове, опять вылез наружу. Что-то с грохотом упало из рук, но девушка ничего не слышала и не замечала. Вдруг все перед ее глазами стало мелькать, расплываться — она бежала в комнату со слезами на глазах.       Настя рухнула на кровать, уткнувшись головой в жёсткий матрац и свесив ноги вниз. Она не понимала, что происходит кругом — ее поработила истерика. Крики бешенства, желание рвать и метать, судорожные движения — комната была похожа на палату безумца в стационаре. Девушку вдруг посетила мысль о том, чтобы запереться, но крючок со двери был давно сорван: Настя просто не могла терпеть закрытых дверей после того случая с Кёлером. Она забылась и потерялась во времени, как вдруг неожиданно дверь заскрипела.       — Что с Вами? — немец поинтересовался обыденным тоном, будто для него это был пустой разговор о погоде.       Может, для него это и нелепый интерес, а для Насти это шанс по-настоящему открыться и хоть кому-нибудь, да излить душу. Она не могла об этом кому-либо рассказать: Светланы тогда уже не было, Никите она не смела и намекнуть на то, что с ней сделали, а перед Катей она сильно стыдилась. Да, она плохо знала Августа, ровно как и подругу Никиты, но он почему-то ей казался безобидным и несерьёзным.       Настя вскинула голову и посмотрела на фрица. Он хоть и говорил спокойно, но вид у него был растерянный и даже напуганный. Август стоял недалеко от двери, пустив руки по швам.

***

      Она жадно глотала воздух ртом, всхлипывая и вздыхая; высохшие слёзы уже щипали щеки. Она решила рассказать, открыться. «Действительно, — думала она. — Чего это я?» Девушка не могла все держать в себе, но она знала, что эти воспоминания и ощущения ей придется вновь просеять через себя.       Настя не понимала, зачем все это, для чего и для кого, однако она как бы чувствовала, что надо сделать именно так. Девушка кое-как села, вскинула на Августа свои тяжёлые, мутные, словно за занавесом, глаза, лишенные блеска, и начала свой рассказ…       Август все это время сидел на корточках около колен Насти, как вчера вечером. Теперь они поменялись ролями: она плакала и говорила о том, что рвало ее изнутри и что необходимо было хоть кому-то разъяснить, а он сидел, внимательно слушая, пытаясь что-то сказать.       Как будто они знакомы всю свою жизнь; будто жили бок о бок; будто бы и нет войны, вражды и смерти. На лице немца застыла маска сострадания и сожаления. Он редко это испытывал даже когда убивал. Странная ситуация: ни один из них не знал, что творится с ним самим, но оба они знали, что бушует внутри другого. Родственные души нашли друг друга. Это была духовная близость, они чувствовали друг друга. Словно и не было никакой ненависти между их народами. Это именно не любовь, а несомненно — несомненно — родство и причем чисто человеческое. Не бывает в жизни любви, ну не бывает. Она очень и очень редкая. Человек не может любить человека — человек любит саму любовь; ему нравится любить, причём взаимно, ему это необходимо. Высшая любовь, высшая искренность — это духовное родство. Только если одна душа просочится через другую, просеет ее через себя, найдет в ней своё дополнение и не найдет черных пятен; только именно тогда и можно говорить о любви — настоящей и искренней. Для этого не нужны слова и красивые лица. Нужна душа, которая ещё может быть и не у каждого человека.       В комнате после этого наступило молчание. Повисла гробовая тишина. Насте почему-то уже не хотелось плакать: ей надо было просто упасть на подушку головой и спать долго-долго. Август сел возле нее на кровати, слегка постучал ей по плечу ладонью и сказал:«Все проходить. Жизнь продолжаться. Вам надо одним… Гм… Посидеть. Я не быть мешать.»       Немец посмотрел на фанерку, которой вчера он загородил окно: теперь та покоилась на полу. Август подошёл, молча поднял ее и поставил на место, думая, что это случилось из-за ветра. Он осторожно вышел из комнаты и прикрыл дверь, пытаясь даже не смотреть на девушку, чтобы не тревожить ее.       Настя упала на кровать и забылась на некоторое время.

***

      Дома было тихо, если не считать негромкий и спокойный диалог Вольфа и Августа на кухне. Настя себя чувствовала как-то не так: не в смысле плохо, но и не хорошо. Вроде бы немцы ее не трогают, а один даже как-то пытается заговорить и помочь, а вроде бы, и не должно так быть, что доказывает сегодняшняя порка на площадке. Девушка закрыла глаза.       Настя подремала совсем немного — ее разбудили тяжёлые и громкие шаги. После слез и сна глаза не хотели полностью открываться, но все же пришлось их заставить. Растрёпанная и заспанная она вышла в коридор, где входная дверь уже закрывалась — немцы куда-то собрались. «Мне уже всё равно,» — думала девушка. Однако же что-то заставило ее выйти на крыльцо с двумя низкими ступеньками. Августа и Вольфа уже не было видно.       Настя присела на одну из ступенек и стала чего-то ждать. На улице было жарко. Цветы, давно забытые обитателями дома, медленно погибали и чахли. Девушка дала себе четкое указание начать ухаживать за ними. Она не могла позволить им умереть. Если их посадили, то они должны цвести: и не важно, долго они это делают или нет. Если сами взошли из семян, принесенных ветром в эту сырую землю около этого дома, то, значит, так тоже надо было. Это же не случайно происходит. Значит, они имеют полное право существовать. А что они делают? Они растут на одном участке и как-то уживаются вместе, хотя и разные: этот поменьше, а этот побольше; этот красный, а этот синий; один сложен из таких маленьких-маленьких лепесточков, другой — из крупных. И все эти цветы украшают поляну и дом. По отдельности каждый цветок — это просто цветок, ничего удивительного. Но все вместе они образуют одно целое, которое складывается из многочисленных частей. Все они живут вместе, дружно; даже одной семьёй. И умудряются уживаться. А почему у людей не так?.. Выходит, цветы умнее человека? Так почему же и те, и другие вынуждены погибать из-за глупости одних?       «Кончится война, — рассуждала Настя — останусь жить тут.» Только она успела об этом подумать, как в калитку вошли два человека. Никита нес некое подобие мешка в руке, наполненного почти целиком. Он казался весёлым и даже счастливым, а Катя, идущая рядом, как будто была воплощением мрачности: ее лицо было бледнее обычного, под заплаканными глазами красовались темные круги, а пересохшие губы были наполовину открыты — сейчас она была похожа на мёртвого человека, чья кожа стала тусклой, а глаза как бы покрылись мутно-белой пленкой; лицо потеряло блеск и жизнь.       — Меня выписали! — так радостно закричал Никита. Насте стало не по себе от этого сияющего вида. Девушка встала, а гости уже подошли к ней.       — Это хорошо, — на полном серьёзе отвечала Настя. — Теперь все будем жить вместе: ты, я и два фашиста.       — Ну, а куда деться? Что же поделать?       Повисло молчание. Насте стало неловко и неудобно.       — Катя, что случилось? — поинтересовалась она. Катя помотала головой из стороны в сторону; ее глаза вновь стали блестящими из-за накатившихся слёз.       — Да она у меня просто растерялась! — Никита посмеялся и погладил Катю по голове, вдруг поцеловав в щеку. Катя прикусила нижнюю губу, сдерживая крик, который и без того застревал у нее в горле — это было заметно.       — Я тут нам принес! — сказал неспокойный Никита. — Идём в дом! Чего стоять в родных дверях?       Они прошли на кухню. Мальчишка, вдруг сильно повзрослевший как будто на несколько лет, бросил мешок на стол и стал доставать оттуда свои гостинцы. Через минуту на столе красовались два здоровенных куска хлеба, сало и большая бутылка, в которой было что-то мутное. Настя сразу догадалась — самогон. Именно эта бутылка и занимала почти все пространство мешка; она была огромна.       — Но зачем?.. — хотела она спросить у Никиты, как вдруг он ее перебил:       — Сегодня вечером посидим втроём, всех помянем!       Настя с Катей переглянулись. Спрятав все это добро, ребята собрались садиться за стол позавтракать. Никита сделал себе укол, не сказав, где и как их добыл. Они завтракали, а парень что-то все болтал. Сегодня он был крайне разговорчив. Настя не понимала, что с ним произошло в этом медпункте — как будто подменили.

***

      Трое находились на улице: Никита сидел на одной из перил деревянного крыльца, Катя на ступеньке, а Настя стояла рядом, накинув на плечи треугольную вязанную шаль серого цвета: ближе к вечеру похолодало, да и ветер поднялся.       — Ну чего? Где наши немцы? — спрашивал Никита.       — На что они сдались тебе, солнце мое? — Настя ответила с усмешкой. — Не видишь, не приходят, и дай Бог, чтобы никогда не вернулись.       — Интересно, что за нелюди к нам пристроились. Хочется им в глаза взглянуть.       — А не противно ли тебе им в глаза-то смотреть?       — Им должно быть противно, когда мы им в глаза смотрим, — вдруг раздался голос Кати.       — И то верно, — Настя кивнула.       — СМОТРИТЕ! — крикнул мальчишка, спрыгнув с перил.       Он куда-то побежал, тыкая пальцем в небо. Девочки начали торопиться, догоняя его.

***

      Люди толпились около здания бывшего сельсовета (до того, как стать небольшим городом или посёлком, этот населённый пункт был селом). В нем хранились и были спрятаны от немцев документы всех жителей. Бумажки были сложены в ровные стопочки, положены в коробки, которые стояли друг на дружке, устремляясь вверх: эти бумажные башни, подписанные углём, чтобы было легче искать и рассортировывать — теснились, корчась, налезая друг на друга и подпирая своих соседей. Над зданием к солнцу поднимались черные клубы дыма. Все небо в одно мгновенье перекрасилось в черный цвет, который появлялся будто бы из жерла вулкана. Все — и даже некоторые немцы, и местные жители — бежали с ведрами, корытами, тазами, наполненными водой.       — Пожар! Пожар! — кричали кругом.       Насте казалось, будто тот давнишний бой вовсе и не заканчивался: какие-то смутные отрывки все появлялись и появлялись, не давая покоя, туманили разум, душили запахом пороха, пробивали насквозь голодом; тошнотворный вид вежливых немцев стал примешиваться к этим тусклым видениям, возвращающимися каждый раз при закрытии век…       Помещение пылало. Людей охватила паника. Однако все тушили, чем попало под руку. Откуда-то уже несли здоровенную трубу с насосом. Никита помогал. Настя стояла в тени огромного дерева и не понимала, что она здесь делает. «Пожар и пожар. Чего тут такого? –думала она, жмуря глаза от разъедающего тепла костра.       Девушка не знала, что делать и побрела домой. Её как будто бы это не задевало и не касалось. Однако некая мысль не давала ей покоя: тогда в записке Никита написал, что все документы хранятся там и что их надо срочно забрать. Настя послушалась его: забрала её, Никитины и Катины бумажки, пока немцы где-то шастали. Она заметила, что и некоторые папки там были пусты. Что это: просто случайность или что-то подстроенное самим мальчишкой? Откуда он мог знать про документы? Почему он сказал ей забрать? Почему он так себя ведёт? Кому понадобилось сжигать?.. Кому… Немцам? Нет, им документы нужны, чтобы отправить на работы. Нынче слухи быстро разлетаются, фашисты сейчас не брезгуют славянскими рабочими руками в Германии. Им документы нужны. Так что это значит? Всех расстреляют?..

***

      Настя прятала принесенные Никитой вещи и приготавливала ужин. Почти весь день девушка провела одна. Катя с Никитой где-то ходили; Настя понимала, что теперь уже никому из них не нужна. Они счастливы вместе. А что она им может дать?.. Всего лишь спасти жизнь.       Немцев на горизонте, видно не было, что очень нравилось девушке. «Пущай где-то ошиваются,» — думала она. Но все равно что-то родственное, можно даже сказать, материнское внутри нее хоть и не проснулось, но все же вздрогнуло и очнулось на мгновенье. Всё-таки они хотя бы не били ее и не терроризировали всех подряд. После утренней порки чувство отвращения к немцам увеличилось в разы, а вот к Августу и Вольфу она не испытывала такого леденящего страха, особенно после разговора с первым.       Ближе к пяти часам вечера пришли Катя и Никита. Они сразу прошли в комнату Насти, откуда она их и позвала. Девушка что-то вязала на старых толстенных деревянных спицах с тупыми плоскими концами, как будто чем-то обрезанными.       — Сестра, где вещи? — немного обеспокоенно спросил Никита.       Он немного усмирился, стал спокойнее. А вот Катя, наоборот, развеелась.       — Под моей кроватью твой самогон… И ещё я туда хлеба немного запихала.       Мальчишка уже, стоя на корточках, лазал рукой под кроватью. Достав бутылку, он радостно воскликнул и встал, чуть ли не обняв свою находку.       — Ой-ой! — возмущалась Настя. — Совсем дурак? Нет, ну вы посмотрите на него. Клоун!       — Чего ворчишь, как старая бабка? — отвечал он. — Ну война, нам тяжело, мы уже не дети, а тут этому добру пропадать, что ли?       Настя не унималась: — Мы не дети? — она посмеялась. — Кто мы, если мы не дети? Мы самые что ни на есть малолетки… Вот так ты и сопьешься… И умрёшь…       Никита стал серьезным и в следующую минуту сказал нечто ошеломляющее тихим и грустным голосом. Катя побледнела.       — Война. Что поделать? Война… Она и дети — вещицы-то совершенно разные, Настя. На войне нет детей. Война просто не позволит им выжить: либо убьёт, либо отнимет детство. Дети — светлое, война — тёмное. В одном мире они не могут уживаться. Или есть война без детей, или есть дети без войны. Посмотри, что из этого двух гостит у нас? А помру… Ну что поделать? Все когда-то умрём. Может, меня завтра пристрелят? Или ночью бомбой прибьют. Все мы — весь этот мир — можем подорваться, умереть в любую секунду. Разбиться. Потому что мы очень хрупкие. Всё, всё, что происходит каждую минуту, ещё глубже нас зарывает в могилу. Мы все давно мёртвые, стоим и глядим вверх, на небо из этой могилы. Царапаем, царапаем землю по бокам и пытаемся выбраться. А в итоге срываемся вместе с этой землёй, за которую и цеплялись, так себя потихоньку и закапываем. Хороним заживо. Помни об этом.

***

      Они сидели на полу, громко разговаривали и смеялись. Настя как будто бы находилась не в своём теле. Она не чувствовала пола под собой, а ее голова моталась из стороны в сторону. Никита и Катя — два человека, сидящие перед ней, — иногда превращались в четверых, но, кружась, возвращались на своё место. У них всех не было тел. Только разум и чувства: одурманенные, но высшие и подлинные. Сейчас они были родны, как никогда.       — А у меня брат такой смешной, такой забавный! — громко говорил Никита и хохотал. — Этот… Как его… Ммм, не помню, как зовут!       Девочки засмеялись, а Никита, пытаясь сесть на кровать, видимо, не рассчитал свою траекторию и упал, проехавшись носом по полу. Смех усилился в разы. Настя уже как давно сидела икала, из-за чего они втроём веселились ещё больше. Ребята понимали, что ничего забавного в этом и нет, но сейчас это были и не они вовсе. Никита сел между девочками, смеясь, а по лицу его была размазана кровь. Он прислонился к носу:«Вот я тюфяк! Катька, ты выйдешь замуж за такого простофилю?»       — Нет! — засмеялась она. — Не люблю тебя, нет-нет! Ни капельки, ни грамму не люблю!       — Сейчас я тебя кровью испачкаю, вот немцы рот разинут, подумают, что в тебя кто-то выстрелил и нас убьют!       Все загоготали; они понимали, что это был пьяный бред чистой воды. Катя после этих слов лишь совсем немного успокоилась и, обвив шею Никиты руками, прибавила:«Ни капельки, ни грамму ведь! Вообще не люблю тебя!» — и поцеловала его в щёку.       — Сейчас-сейчас, — еле вставала Настя на отекшие ноги, — где-то был старый платок, такой цветной. Нос хотя бы прикроешь свой разбитый! Ой!       Она споткнулась о матрац, ведь в комнате был ужаснейший бардак.       — Не упал! — засмеялась она вместе с Катей и Никитой.       Настя и не помнила, откуда она знает про этот платок и где она его взяла, но через мгновенье уже танцевала, кружилась с ним по комнате и что-то пела. Катя и Никита хлопали в ладоши, подпевая. Настя ещё раз посмотрела на мальчишку и засмеялась: всё лицо в крови, одежда в крови, руки краснющие, тоже в крови, которая на пальцах уже начинала сворачиваться и становиться липкой.       — Держи платок-то, братец! — девушка села рядом с ним.       — Нет, ничего не надо! — вскрикнул Никита и резко встал, отчего пошатнулся и опять чуть не упал.       Тут он резко повернулся и побежал из комнаты. Девочки посмотрели друг на друга. Катя спросила:       — Чего это он? Куда?       –Не знаю даже, — отвечала Настя.       — Странный он какой-то!       Тут Катя обняла и Настю, на что та ей ответила взаимностью и по-дружески прижала к себе.       — Так, ну-ка, я за ним! — сказала Настя, зачем-то надевая старый треугольный платок в цветочек себе на голову и пытаясь завязать у подбородка.Настя выбежала из комнаты в коридор. Она не сразу поняла, где находится и что вообще ей понадобилось. За спиной послышался мужской смех, но не грубый и даже не презрительный, а мягкий, добрый. Девушка повернулась — перед ней стоял Август.       — Что вы искать? — он улыбнулся.       — Ничего. Отстаньте от меня, я не знаю, где брат, — грубо ответила та и хотела уже развернуться, как вдруг почуяла его руки на своих плечах.       Немец подвинул ее близко к своему лицу, взявшись за узел платка, который слетел вниз. Август принюхался и сморщил нос — почуял запах спирта. А Настя в это время почуяла его губы на своих. Это случилось слишком быстро, никто ничего не успел понять. Девушка в этот же момент толкнула фрица руками, и он таинственным образом исчез. Немец поцеловал ее: кратко, но с чувством, только лишь слегка прислоняясь к Насте, как будто он боялся причинить ей боль. Она бросилась обратно в комнату, захлопнула дверь и упала на пол, обливаясь слезами. К ней подползла Катя.       — Настя, что такое? — спросила она, обняв подругу.       — Всё плохо! Плохо! Я плохой человек! И мне плохо от этого! Так мне и надо, мне суждено жить плохо!       — Не надо, Настенька! Не говори так, потому что это неправильно, — Катя тоже начинала заливаться слезами.       — Мне всего семнадцать лет, а всю жизнь кочки, всю жизнь болото! Как же плохо я живу! И никого нет у меня, и предатель я, сучка такая немецкая, и подохну тут под расстрелочными пулями тех, кого кормлю!       — Да война, война! Всем плохо тут, потому что это плохая штука! Вот кончится она и заживём.       — Да когда жить? Когда жить-то? Только помирать и умеем. И не только наш народ: все, весь этот чёртов мир подыхает, как и сказал Никитка.       — Подыхаем и живём. Живём же! Мне тоже тяжело. — Катя на секунду замолчала и притихла, а потом заплакала ещё сильнее. — Ты знаешь… Ты знаешь, что мы с Никитой сделали? Что он сделал, ты знаешь? Ты говоришь, ты предатель? А вот и нет!       Настя в миг протрезвела. Что значили слова Кати? В дверь постучали.       — Нельзя! — крикнула Настя.       — Это Никита.       Катя встала с пола и кое-как открыла дверь. Она бросилась к Никите на шею, целуя его в щеки.       — Тихо-тихо, — бормотал мальчишка.       Он как будто и не пил вовсе. Никита закрыл за собой дверь.       — Ещё толком не стемнело, а вы на ногах не стоите.       Полчаса он укладывал девочек на кровать, ещё пятнадцать минут ушли на разговоры и утешения. Настя терла ладонью губы, словно поцелуй Августа стал для нее клеймом. «У него губы жёсткие, как наждачка, — думала она. — А потом мягкие, но горькие.» Это она успела почувствовать за одну секунду. У нее было ощущение, будто Август своими губами сначала разодрал её, но в тот же миг залечил. Но сделал это не менее больно: залечил в смысле не приласкал и не пожалел, а прижег, чтобы не кровоточило. Вдруг Насте стало страшно. С этим же чувством она заснула.       Чуть позже Настя открыла глаза. Что-то не давало ей покоя. Никиты опять не было в комнате. Девушка села на кровать и уставилась в одну точку. В ушах звенело, а в голова не переставала кружиться; тело ломило. Ее все ещё трясло и вертело, к тому же немного подташнивало. Настя поджала к себе ноги и опустила голову на колени, закрыв уши ладонями. Так ей стало ещё хуже: тишина оглушала хмельную голову сильнее. Вдруг кто-то прикоснулся до девушки. Это была Катя.       — Настя, что случилось? — четко, но медленно спросила она.       — Ничего. Мне просто плохо. И стыдно.       — И больно. Я знаю.       Катя села с ней рядом в такой же позе и прижалась, словно воробушек.       — Мне больно от того, что я должна молчать, недоговаривать и лгать. Говорить, что мне хорошо, когда на самом деле мне плохо; не замечать, что творят люди, а потом приходить домой и рыдать из-за этой ужасной картины, но больше — из-за своего равнодушия… — Катя закрыла лицо руками.       — Не плачь, — Настя обняла ее. — Так вышло, что время для нас не подходящее.       — Никита… Я поражаюсь ему… Настя, я могу тебе кое-что рассказать? Я могу доверять тебе? — с надеждой сказала та, смотря своими заплаканными глазами прямо в лицо девушке.       — Можешь. Если бы даже я хотела кому-то что-то рассказать, то и не смогла бы. Тут все равно некому.       Катя стала ещё тише. — Тогда… Никита был в больнице. Ты заметила, что нет ни одной медсестры и больного, что были там? Только Никита. Их расстреляли… А Никита сказал, что просто ненавидит «большевистских падальщиков» и специально разведывает что-то у партизан, чтобы сдать немцам… Это очень сложно, я не разбираюсь в этом. Он во что-то ввязался. Объяснил это тем, что хотел полной безопасности для нас троих. В ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ!!! Они его пока не тронут. Но если он не принесет им нужные бумаги в определенное время, его и нас с тобой убьют… А ещё, это мы с ним подожгли тот склад, тот сельсовет. Потому что там прятали документы от немцев, чтобы они их не тронули, если бы стали ссылать на работы в Германию. Пока фрицы всех регистрируют, у него появится дополнительное время. Он разузнал про их планы, я не знаю, как. Но наши документы здесь, у тебя под матрацем. Она залезла рукой под матрац, достала оттуда бумажки, которая Настя принесла домой. Это и в правду были их документы, они никуда не исчезли за день.       — Убери, — спокойно сказала Настя и рухнула на кровать.       Она не верила в то, что сейчас услышала. Думала, это все страшный сон под действием самогона. Она знала по себе, во что ввязался Никита. В очень опасную игру. И если ей удалось выкарабкаться кое-как, то это не значило, что и ему удастся. Катя опять легла рядом и закрыла глаза, будто ничего и не рассказывала вовсе. Вероятно, ей полегчало. Настя приложила руку ко лбу, содержательно выругалась матом насчёт этой ситуации и опять закрыла глаза.

***

      Всё-таки заснуть ей не удавалось, и она проводила полупьяную Катю до двери, хотя сама ещё шаталась. Ей ужасно захотелось пить. По ощущениям даже выхлебать целое ведро воды. Она пошла в ванную, включила кран, из которого тонкой струёй текла ледяная вода, и примкнула к нему губами. Так Настя просидела ещё долго, но чувство жажды все никак не унималось. Девушка несколько раз умылась, ещё раз попила и вышла на кухню. Там стоял Август. Из колодца он принес два ведра воды и обычно зачерпывал оттуда стаканом. Настя хотела броситься к этим ведрам и выпить их залпом. Но что принес немец, то и принадлежит немцу. Не иначе, а то, не дай Бог, высекут или ещё пристрелят. Они додумаются, лишать людей жизни из-за пустяка — сущее удовольствие для них.       — Как самочувствие? — с лёгкой улыбкой спросил он. Настя не знала, почему и отчего у него получалось этим самым вселять доверие в людей. Она вспомнила, как плакала. Сидела и рыдала, а он внимательно слушал ее и успокаивал, примкнув к ее коленям. У немца была особенная, мягкая улыбка, как у наивного ребенка, при виде которой ты забываешь, что перед тобой стоит убийца. Теперь его губы вселяли в нее ужас.       — Гут (Хорошо), — сказала Настя, специально налегая на акцент, как будто и не знает немецкий. — Зер гут (Очень хорошо).       Солдат рассмеялся. А вот девушке было не до смеха: перед ней стоял враг, причем молодой парень, явно, с бушующими гормонами, который давно не был рядом с женщиной. Он заметил ее серьёзность.       — Я хочу просить… Извинить меня за тот мой поступок. Я не понимать, что на меня… на меня находить. Вы простить меня?       — Не берите в голову, — вежливо ответила Настя и опустила глаза.       Она все равно почти забыла об этом. Все после выпивки на голодный желудок было как в тумане.       — Я набрать воду из колодец. Почему вы не брать ее?       — Я думаю, что вы набрали ее для себя.       Наступило молчание.       — Вы ошибаться. Мы тут ваши гости. Это мы должны притесняться. Извинить за неудобства, Настя!       — Я не злюсь. Просто забочусь о своих гостях, поэтому стараюсь не мешать вам, — солгала она, все так же не отрывая глаза от пола. На самом деле она их просто боялась и ненавидела, особенно после Кёлера. Военная немецкая форма для нее была самой ужасной одеждой на свете.       — Это мы…эээм…долженствовать не мешать вам. Это ваш дом.       Настя просто кивнула, опять наступило неловкое молчание. Ей хотелось уйти, но она не смела. А вдруг немец выстрелит в спину?       — Спокойная ночи, Настя. Можно я обнять вас, как друг?       Девушка не знала, что ответить. Она не могла отказать, потому что боялась солдата, но по той же причине не могла согласиться.       — Как вы хотите, — тихо промолвила она себе под нос.       Август подошёл к Насте и легонько ее приобнял, не опуская своих рук ниже ее плеч. От него все так же пахло машинным маслом. Девушка стояла, как вкопанная, и даже не шевелилась. Август отстранился:       — Я бы не хотеть с вами воевать. Вольф и я — мир в этот дом.       Он ещё немного постоял, посмотрел на Настю, а та до сих пор не двигалась. Немец кое-как ещё раз извинился и прошел на второй этаж. Насте стало противно, особенно после его слов про то, что они несут мир.       Девушка ушла в свою комнату и легла на кровать, продолжая думать. Что они там делают? Несут мир? Сказки! Неведомая чепуха! Чушь, которой даже бездомный пёс не поверит, если те его накормят. Они несут мир? Чем? Сметая все на своём пути? Они прошли Европу, Африку, пришли в Советский Союз, ворвались в него самым наиподлейшим образом. Они уничтожили столько жизни, радости и света! Сколько людей сгинуло из-за пронзивших их пуль, бомбёжек, отравления газом, истощения и изнеможения! Сколько полегло под танковыми гусеницами, а сколько ещё поляжет — неизвестно! И они несут мир… Может, они несут необъятный мир, территорию, подавая ее на блюдечке своему фюреру?.. Если бы не война, ни Насти, ни их тут бы не было.       Мысли были прерваны приходом Никиты.       — Где ошивался? — грубо спросила девушка.       — Надо было, гулял, навестил братскую могилу.       Настя выдавила из себя некое непонятное подобие мычания и отвернулась к стенке. Никита лег рядом и тоже отвернулся от нее. «Может, зря я с ним так? — думала она. — Все сделаешь, когда над тобой висит угроза. Мы молодые, ещё хотим пожить. Впрочем, Бог ему судья.»       Совсем скоро ребята заснули.