Дьявольские желания

      Аплодисменты заполнили небольшой зал, шляпы летели в воздух. Публика не смолкала, заставляя молодого скрипача кланяться уже около пяти минут. Это был необычайно талантливый Франц Стенио, пока ещё не особо известный скрипач-виртуоз, выступающий на окраине Дрездена. Он был довольно молод, амбициозен и мечтателен, его игра заставляла юных фрау падать в обморок, а почтенных герров с высокомерием отмечать его «неплохую технику» и энтузиазм. Но Стенио признавали и любили все, несмотря на его бедное происхождение и типичную жизнь уличного музыканта.       Франц родился в Австрии в тихом городке среди Штирийских Альп. Его семья не принадлежала к знатному роду, отец его скончался, когда Франц ещё был совсем мал, потому в детстве он был окружён заботой любящей матери. Рос он в атмосфере историй о магии и колдовстве, искренне верил в мифы и легенды земель, в которых родился.       Со временем он переехал в Германию, где получил образование. Там Стенио и обнаружил свой талант и искреннюю любовь к музыке. Достигнув полного совершеннолетия, решил отдаться искусству и посвятить всё своё время чудной скрипке. По приезде домой, он поднимался высоко в горы и играл оттуда древнегреческим богам, — Орфею и Эвтерпе, — которые, как ему казалось, точно слышали и могли по достоинству оценить его замечательную игру. Никогда Франц не думал о чём-то более серьёзном, более мирском, вроде славы и признания среди народа, ведь он более чем довольствовался своими «слушателями» и своей скрипкой, которую считал единственным идолом, пребывая в полном неведении относительно практической жизни. Но со временем кое-что переменилось в его жизни, что смогло заставить Франца «сойти с Олимпа» и нести свою музыку простому народу, отправившись в путешествие на поиски себя.       И вот сейчас он здесь, в Дрездене, пускай и не в самом большом и роскошном зале, у него нет ни собственной комнаты, ни должного почтения к нему, а лишь шанс проявить себя, разогревая публику перед выступлением очередного напущенного и напудренного музыканта, на котором он даже присутствовать не имеет права, но Франц счастлив. Именно сейчас он увидел вживую своих «богов», именно сейчас он на Олимпе, и только одна деталь отличает это выступление от его музицирований в Штирийских Альпах — реальность произошедшего.       Вдоволь насладившись восхвалением публики, Франц Стенио ушёл со сцены, держа в руках изрядно потёртую скрипку, стирая капельки пота со лба белоснежным платком. Концерт закончился, а значит, теперь его ждёт лишь пустота пыльной небольшой комнатки в нескольких часах от концертного зала, которая сейчас ему была необходима, как воздух. Неизвестно, когда состоится его следующее представление, и состоится ли вообще, поэтому особо он старался не привыкать к зрительской любви и почаще оставаться наедине с собой.       Вернувшись домой уже ближе к полуночи, Франц лишь оглядел свою комнату, убедившись, что ничего не изменило своего положения во время его отсутствия, положил футляр со скрипкой на большой письменный стол и обессиленно рухнул на кровать, которая ответила ему жутким приглушённым скрипом.

***

« — Франц, сыграй мне, ну же! Дай насладиться твоей великолепной игрой, заставь меня удивиться, заставь почувствовать всю боль, все страдания и муки! Играй, Франц, играй! А взамен я тебя вознагражу…»

***

      Юноша уже около часа сидел практически неподвижно, внимательно изучая рукописные партии. Он отмечал карандашом каждый, казалось бы незначительный штрих, чтобы впоследствии воспроизвести его с особым усердием, подчёркивая эмоциональность его игры; делал пометки возле сложных пассажей, слегка хмурясь и мысленно проигрывая их у себя в голове. С последнего выступления не прошло и недели, как Францу предложили сыграть на светском приёме принца Максимилиана Саксонского. Такая честь выпадала не каждому. Он ценил данное приглашение и был безусловно рад возможности проявить себя в другом свете, познакомиться с новыми и людьми и, возможно, обзавестись хорошими связями, что было немаловажно для него, как начинающего артиста. Пребывание в высшем обществе, возможности, которое оно может дать, его признание и расположение — всё это привлекало Стенио. Кто знает, может, именно там удача повернётся к нему лицом и ему больше не придётся играть в прокуренных кабаках, где единственными его слушателями были пьяные рабочие, от которых несло дешёвым спиртным.       Подумав, что достаточно ознакомился с текстом, Франц решил немного попрактиковаться. Он поднялся со стула, опершись руками о стол, подошёл к кровати, на которой лежал изрядно потёртый чёрный футляр, и, почти беззвучно расстегнув, открыл его. Скрипка была в печальном состоянии — лак, как и краска, в некоторых местах был содран, несмазанные колки с трудом крутились, а струны, в силу их изношенности, стоило срочно заменить. Но, к сожалению, денег с его немногочисленных выступлений Стенио хватало только на необходимые нужды, вроде оплаты жилья, еды и транспорта по городу. Он аккуратно, будто боязливо провёл пальцами руки по уже выцветшей поверхности скрипки, чувствуя мягкими длинными пальцами все её царапины и «раны», каждая из которых была связана с каким-либо значимым происшествием, несмотря на очень бережное отношение к скрипке. Закончив с любованием своего идола, Франц медленно приоткрыл внутренней кармашек с канифолью, завёрнутую в старый лоскуток. Он достал её и с досадой заметил, что этого кусочка слишком мало не то, что для дальнейших выступлений, но и для сегодняшней необходимой практики, — зажав его в руке, кусочек можно было даже и не почувствовать.       «Придётся снова его потревожить», — огорчённо пронеслось в голове у Франца, когда тот положил завёрнутую канифоль в карман своего тёмно-коричневого кафтана и вышел из комнаты, так и оставив футляр открытым. Он направился к лестнице, что вела на первый этаж здания, в котором располагалось его жильё. Благо, хозяйки дома не было, остальные немногочисленные жильцы сидели в своих комнатах, а значит не нужно было ни перед кем раскланиваться и обмениваться любезностями, которые так раздражали отчуждённого Франца.       Он вышел на улицу, слегка поморщившись от солнечного света. Обычно полумрак царил в его комнате: она была выполнена преимущественно в тёмных тонах, что было довольно типично для того времени, окна закрывались ставнями, и лишь тусклый мерцающий свет от свечей помогал ему не теряться во тьме, которую он сам, по неизвестным ему причинам, создавал.       Промозглый октябрьский ветер гонял пожелтевшие листья, что кружились словно в медленном танце. Кареты с лошадьми сновали туда и обратно, но на улице было немноголюдно — в обеденный час мало кого можно было встретить. Франц осмотрелся и, убедившись, что звука копыт не было слышно вблизи, поспешно перешёл дорогу. Обычно он не смотрел по сторонам, не видел всей красоты города, пусть и на его окраинах, его великолепную природу и миниатюрные здания, — зачастую Франц просто опускал глаза, глядя куда-то под ноги и думая о своём. Он жил здесь достаточно долгое время, чтобы по памяти добираться куда-либо, да и Франц многих мест не посещал — бывало и так, что он мог просидеть дома по трое суток, лишь изредка спускаясь вниз. Его это не особо беспокоило, хозяйке Стенио не мешал, а остальным жильцам не было до него дела. Больше он ни с кем, в основном, и не общался здесь.       Франц и раньше был не особо общительным человеком. С детства, из-за своей чересчур религиозной матери, он ежедневно посещал церковь, молился по несколько часов в день, в то время как он сам не видел в этом смысла, а остальное его время занимали дела по дому и учёба. И лишь изредка ему удавалось убежать от бытовых хлопот и втайне от единственного родителя заниматься музыкой. Друзей у Стенио не было ни тогда, ни сейчас. Возможно, всё дело в том, что он привык быть всегда один и уже заранее предвзято относился к новым людям, клеймя их и не подпуская ближе к себе. И хотя всю свою недолгую жизнь он пребывал в одиночестве, за исключением компании его матери, сам Франц так не считал. Ещё тогда, когда он жил в Штирии, он мог всегда общаться со своими богами, поднимаясь высоко в горы, зная, что никогда там он не получит отказа. Во время учёбы в Германии и путешествия по Франции, он так же не был одинок, вот только уже не боги Олимпа сопровождали Стенио, а его внутреннее «я» — ведь никто его лучше не поймёт, чем он сам, поэтому чья-либо компания Францу не требовалась. За исключением тех случаев, когда ему нужно было добиться чьего-либо расположения.       Погрузившись в свои размышления с головой, молодой человек не заметил, что прошёл достаточное расстояние, и, если бы вовремя не опомнился, пропустил бы маленькую деревянную постройку. Он подошёл к парадному и потянул за потёртую металлическую ручку, которая обжигала руку своим холодом. Дверь со скрипом отворилась, пропуская ледяной ветер внутрь.       Температура в помещении сильно отличалась от уличной. Оно было обогрето куда более усердно, чем жилые дома. Света было достаточно — множество керосиновых ламп расставлены по периметру небольшого магазинчика, хорошо освещая инструменты. Огромное количество скрипок предстало перед глазами Стенио, про себя он отмечал многообразие материалов для их изготовления, потому их цвет и форма казались необычайно тёплыми и родными. Всё это захватывало дух, и Франц каждый раз очаровывался этим прекрасным местом, его уютной и породнившейся атмосферой. И среди всего этого Стенио заметил сидящего за небольшим кофейным столиком довольно взрослого мужчину, старше парня, на первый взгляд, лет на десять-пятнадцать. Он с усердием и крайним интересом рассматривал какие-то рукописные, как мог заметить Франц, партитуры, причём довольно старые — об этом свидетельствовали пожелтевшие и обгорелые по краям страницы, связанные тонкой жёсткой верёвкой. Парень раньше не видел этого худощавого, высокого, как он мог судить, и приятного в целом на вид человека, с правильными чертами лица, который сразу располагал к себе до самого общения с ним.       Стенио, не глядя вперёд, медленно подошёл к стойке, где остановился и продолжил слишком откровенно наблюдать за невиданным ранее посетителем.       — Заинтересованы в этом господине, Франц?       Парень слегка вздрогнул от неожиданности и повернул голову к собеседнику, который подкрался как-то слишком незаметно и бесшумно.       — Herr Бауэр, добрый день, — Франц кивнул головой в знак приветствия, на что тот ответил тем же. — Не могу сказать, что заинтересован, но раньше я не видел этого человека здесь.       Некий «Herr Бауэр», он же Йохан Бауэр, был владельцем данного музыкального магазина; старик крайне интеллигентный и добродушный, особую, почти отцовскую симпатию питал к Францу, ввиду частых посещений его последним. Когда-то молодой человек даже подрабатывал здесь, ещё в первые месяцы после переезда в Дрезден, но не остался надолго, так как его быстро заметили и стали просить давать небольшие выступления перед концертами «настоящих музыкантов», что требовало ещё более частых и длительных занятий, потому лавку Стенио пришлось оставить. Хотя приходил он сюда довольно часто, пусть и ненадолго, чтобы проведать хорошего приятеля, так доброжелательно принимавшего его, а заодно одолжить, как сделал он с теми партиями, которые изучал ещё в квартире, или взять что-либо, с обещанием обязательно выплатить всю стоимость, когда появятся деньги, и это обещание Франц всегда сдерживал.       Бауэр был единственным владельцем этой лавки. Семью он не заводил, детей у него не было, поэтому он иногда нанимал каких-то помощников себе, но задерживались они в основном ненадолго — не было в них той тяги с совершенному, прекрасному и изящному, не видели они сакральности в подготовлении инструментов к выставлению на витрины, не горели желанием часами корпеть над бумагами и делать копии различных музыкальных трудов. Всё это было чуждо молодёжи, в то время как пожилой уже Йохан души не чаял в своём деле и готов был душу отдать за любимое занятие. Именно потому ему так полюбился Франц, который, несмотря на свои молодые года, был будто не от мира сего, отставал от молодёжных новейших тенденций, жил традициями и обычаями, жил историями о прошлом, при этом делая всё возможное для сегодняшнего дня. Бауэру хотелось разгадать этого человека, узнать о его жизни буквально всё, несмотря на то, что Франц и так рассказал ему о себе все подробности, как он думал.       — Этого господина зовут Самюэль Клаус, — хрипло начал Бауэр. — Насколько я могу знать, он великолепный теоретик и музыкант. Во Франции, откуда вернулся недавно, брал учеников, но их было не так уж и много. Сейчас, как видите, вновь в Саксонии. Чем он занят на данный момент я, честно сказать, не знаю. У него нет ни семьи, ни детей, живёт одной лишь музыкой — мы в этом чем-то похожи, — последние слова он произнёс с лёгкой грустной ухмылкой.       Франц внимательно слушал своего знакомого, в то же время пристально рассматривая мужчину, сидящего в нескольких метрах от него. Возможно, он слышал их разговор, но виду не подал; или же ноты какого-то произведения настолько заинтересовали его, что тот вовсе и не заметил присутствие другого человека.       — Учитель, значит?..       — В некотором роде. Но мне больше кажется, что нечто другое затуманивает его ум, оттесняя музыку.       — Нечто другое? — Стенио повернулся к Бауэру и посмотрел на него с неподдельным интересом. — Что же это за музыкант тогда, если он не может полностью отдаться делу?       Йохан придвинулся и наклонил голову ближе к Францу, настолько, что молодой человек мог даже чувствовать тёплое дыхание на своей щеке.       — Поговаривают, что он занимается алхимией и прочей сатанинской наукой.       В этот момент Франц нахмурился. Он настороженно посмотрел Бауэру прямо в глаза.       — Его не раз заставали за содомскими связями со своими же учениками, а затем, когда он полностью их одурачивал и промывал мозги, — Бауэр говорил так тихо, как только мог, — вытворял с ними нечто настолько ужасное, что впоследствии…       — Извините, Ваши ноты.       Обоих мужчин передёрнуло от неожиданно громкого третьего голоса. Бауэр отскочил от Стенио слишком неестественно, и испуганно посмотрел на высокого мужчину, что с лёгкой улыбкой протягивал ему те самые партитуры, которые так усердно изучал до этого. Но смотрел этот человек вовсе не на владельца лавки, а на молодого человека, стоящего рядом с ним. Он глядел прямо в глаза последнему, будто пытался прочесть в них то, о чём говорили те двое до его прихода. Франц слегка поёжился от пристального взгляда и сделал шаг назад, уступая мужчине место.       — Ах, Herr Клаус, — слегка дрожащим голосом протянул Йохан. — Вам не понравилось?       — Не совсем. Лишь не нашёл того, что мне нужно, — всё так же смотря на Стенио ответил мужчина, особенно подчёркивая последние свои слова. — Я, пожалуй, зайду сюда на следующей неделе, когда будут новые поставления, если не возражаете, — он повернулся к старику.       — Да, конечно.       Бауэр поспешил забрать ноты и вернуть их на полку к остальным партитурам.       — Тогда, до встречи, — Клаус кивнул в знак прощания владельцу лавки и, вновь улыбнувшись Францу, бесшумно удалился.       Двое мужчин остались уже одни в полной тишине. Один был взволнован настолько, что руки его слегка тряслись, а второй лишь задумчиво смотрел вслед ушедшему посетителю. Его безумно заинтересовала эта персона, и даже не совсем то, что, по словам Бауэра, он был таким хорошим музыкантом и учителем.       Когда Франц вернулся из своих размышлений, он внезапно вспомнил, зачем вообще пришёл сюда. Стенио достал свой кусок канифоли, а точнее её остатки, завёрнутые в старый лоскуток, и молча протянул Бауэру. Тот без слов всё понял, и с сочувствующим взглядом принёс ему новую канифоль ярко-янтарного цвета. Вновь старик спросил, не хочет ли Франц вернуться в лавку на работу, и вновь он получил отказ вместе с обещанием обязательно вернуть деньги за так необходимую ему вещь, которое он обязательно выполнит.