Багровый кролик

      И, по нашей традиции, прежде, чем мы начнём новую главу, автор скажет несколько амбициозных слов и попоёт несколько признательных предложений.       Я тщетно пыталась засунуть текст в «комментарий к части», но там слишком тесно и неуютно. Другими словами, мало дали доступного пространства, и писанина обрывается.       Для начала, я хочу сказать отдельное спасибо всем тем, кто исправляет мои ошибки в публичной бете. Искореняя глупые опечатки и убирая мои «тупические» ошибки, Вы облагораживаете текст и спасаете меня от дальнейшей стыдобы за написанное.       И, вах, я ещё никогда не получала столько комментариев, право, это так вдохновляюще. Возможно, я даже не всем ответила, извините меня, но я прочитала всё и учла все «действия».       Также я премного благодарна тем, кто достаточно объемно выразил своё мнение по поводу предположительных концовок, рассуждая и предлагая другие идеи, отрицая или подтверждая. Я прочитала каждый отзыв и взяла многие вещи на заметку. Если говорить искренне, то я стараюсь не лезть в психологию, не «раздевать» персонажа, потому как это достаточно трудный ход и не всегда удачный. Хотя, однако, сам дух horrortal’а пропитан психологическим давлением… *Слышится странное бульканье запутанного автора*. Вот так заводят себя в тупик, мои друзья.       Следующая тема состоит в вопросе: есть ли среди вас люди с хорошим знанием иностранного языка, свободным временем и желанием работать за спасибо? Автору бы очень хотелось иметь фанфик на всеобщем языке, чтобы выложить историю так же на англоязычные ресурсы. Я видела, как многие люди переводят с английского на русский, и, понятное дело, предлагаю сделать наоборот. В общем, жду ответа!       Итак, в сегодняшней главе у меня в плане предоставить Вам ещё один выбор.       Поехали!       Ализа сама не поняла, в какой момент её глаза сомкнулись, а сознание погрузилось в неглубокий, но тягучий, с нотками тревоги, сон. Она просто в какой-то момент расслабилась, ощущая нарастающий жар и неприятный горьковатый привкус в горле, а потом тело словно растворилось.       На краю сознания она слышала нарастающие в отчаянии крики, доносящиеся из телевизора, механический, рваный голос комментирующего, но не могла даже приоткрыть глаза, чтобы посмотреть на происходящее. Сил хватало только нахмуриться и сжать губы.       Её усталое сознание рывками посылает лицо улыбающейся матери, которая предлагает Ализе сесть за стол и скушать аппетитный пирожок, купленный на соседней улочке. Девушка едва успевает кивнуть, как голос матери обрывается на душераздирающий визг, и всё исчезает. Потом ей снится ясный, солнечный день, тёмная комната, любимый плюшевый старый заяц с почти оторванным глазом. Мать норовила выкинуть излюбленную игрушку каждый раз, когда та попадалась под её взор, и Ализа старалась прятать игрушку под кровать каждое утро, после сна.       В голове текли тысяча миражей, Ализу словно тянуло камнем на дно, и она не могла даже пошевелить пальцем, достигая самого низа. Надрывный вдох — и по коже проносится тысяча мурашек, заставляя тело прогнуться в горячем, нарастающем огне.       Она резко просыпается, перед глазами по-прежнему работающий телевизор и что-то бормочущий Папирус. Ализа не понимает ни единого слова, картинка размывается, а веки закрываются вновь, становясь неподъемными, словно наливаются свинцом.       Ей становится невыносимо жарко, словно её окутали в несколько пуховых одеял, положив между двумя разгорячёнными батареями, залив в рот обжигающий кипяток. Она с силой сжимает руки в кулак, превозмогая бессилие. Снова открывает глаза, но ничего не видит. Ализа с апатией понимает, что свет в комнате выключен и пытается убрать потными руками лишнюю ткань, скидывая её на пол. Она вертится беспокойной гусеницей туда-сюда, чувствуя неприятную ноющую боль в пояснице, прежде чем снова забыться.       Теперь мать встречает её гневными нравоучениями, недовольно уперев руки в бока. Её долгая тирада заставляет стыдливо опустить голову и сгорбиться. Хотя Ализа не понимает, за что её отчитывают, в душе отчетливо оседает неприятный осадок того, что она плохая, бестолковая дочь, которая, как бы ни старалась, не может порадовать собственную мать. А может, она и не пытается, как это говорит самый дорогой человек?       — У тебя очень красивое имя, Ализа, — ей улыбается самое счастливое и светлое лицо. Этот мальчишка был один из компании, с которой она сдружилась, когда решилась покинуть гнёт родительского крыла. У него были счастливые, открытые голубые глаза, светлые волосы и яркая улыбка, которая покорила Ализу в первые же секунды знакомства. Она не умела так же откровенно улыбаться, её уголки губ только еле видно приподнимались, категорически отказываясь принимать нужную форму, хотя, каждый раз пытаясь, Ализе кажется, что её улыбка самая широкая в этот момент.       Они бегают и резвятся, будто малые дети, падают на траву и срывают дикие цветы, чтобы насытиться их запахом, а потом бездумно теряют дары природы через несколько минут. Странно, что она зовёт его Сансом, хотя знает, что зовут его совершенно не так. У него другое, более звучное имя, даже благородное, никак не похожее на то, что произносит Ализа, когда кричит его. И он отзывается, словно происходящее в порядке вещей, подбегает к ней, дотрагиваясь своими зелёными от травы руками до её щек, смеясь и растягивая их.       — Ализа, давай играть. Давай!       Она согласно кричит в ответ, когда он хватает её за руку, бегом ведя в заросший парк, где каждый раз происходило их новое увлекательное приключение. Ализа крепко держит его руку и чувствует нарастающее беспокойство, словно их идиллия в одночасье рухнет, так же просто, как карточный домик, безвозвратно обрывая их счастье. Кто-то вдалеке зовёт её имя, Ализа чётко понимает, что это мать, но голос принадлежит вовсе не ей.       — Санс, — она крепко сжимает руку парнишки. — Пообещай, что мы будем друзьями.       Ответом ей становится искреннее непонимание и недоумевающая улыбка. Голубоглазый мальчишка несерьезно кивает головой, с интересом рассматривая пролетающую мимо большую бабочку. Ализа чувствует укол обиды и проявляет несвойственную ей решительность:       — Мне кажется, что случится что-то плохое! Санс, ты ведь мне друг? — попытка выразить свои мысли приводят к несдержанным чувствам, и девушка стыдливо прикрывает мокрые глаза. — Мы ведь друзья, так? Мне так страшно, я боюсь. Мне очень страшно!       Её голос переходит на крик, она продолжает изливать все эмоции, но голубоглазый блондин бесследно пропадает, словно его никогда не существовало. Она продолжает спрашивать одно и то же, повторяет раз за разом, словно какую-то мантру, чувствуя всепоглощающий жар и необоснованный страх.       Внезапно она просыпается в собственной постели, ощущая нескончаемую дурь и головокружение. Ализа видит фигуру матери возле кровати и её тонкую, изящную ладонь с обручальным кольцом, которую больная невольно схватила в плен. Присутствие самого дорогого человека успокаивает мечущуюся в беспокойстве душу, и она закрывает глаза.       Её ключицы царапают тонкие ветки деревьев, прежде чем невесть откуда взявшаяся верёвка змеёй оборачивается вокруг хрупкой шеи, сжимаясь, блокируя жизненно-важный кислород. Сердце аукается, запуская нервную систему, и Ализа, ничего не понимая, трясёт руками, хватаясь за что-то.       Разум моментально проясняется — карие глаза всматриваются в чуть улыбающегося Санса, который, полностью оказавшись на диване, уперев надколенники вокруг её ног, напряжённо склонился над жертвой, усиленно сжимая костяные пальцы.       Ещё немного… усердия. Один хруст и…       — Санс! — громко раздаётся голос в соседней комнате, и монстр вздрагивает так, что чуть мебель не трясётся. Хватка уменьшается, давая легким разгорячённый, необходимый воздух. — Я никак не могу найти лекарство! Ты его неправильно убрал!       — Бро, тебе стоит посмотреть в крайней тумбочке, — отзывается скелет, кося красный глаз в сторону кухни.       — Ничего нет, Санс! Ты опять что-то напутал!       — А на второй полке?       Бушующий Папирус затихает, и в доме восстанавливается молчание, прерываемое звуками падающих вещей и скрипами дверец. Санс переводит взгляд на Ализу, всматриваясь в её лицо так внимательно, словно видел в первый раз. Он полностью оседает на девичье тело, упираясь тазовыми костями в мягкий живот. Ализа чувствует, как приносящая боль рука разжимается и начинает отбивать медленный ритм длинными костями прямо по шее, в районе сонной артерии. Она невольно вздрагивает каждый раз, прикрывая глаза, когда Санс касался её снова и снова, пока не останавливается.       Ализа сопротивляется вяло — картинка перед глазами расплывается, а руки невольно опускаются. Пот рекой скатывается со лба — она была насквозь мокрая, словно на неё вылили ведро воды.       Монстр чему-то усмехается, прежде чем его лицо принимает задумчивое выражение лица, а глаз закатывается к потолку в привычном вспоминающем жесте. Он хочет что-то сказать, как оглушительной волной до них доносится радостный голос:       — Да! Я нашёл его! Нашёл!       Возле них тут же оказывается радостный Папирус, держа в руках потрёпанную картонную коробочку.       — Санс, что ты делаешь? — он удивлённо смотрит на восседающего на Ализе скелета и по-детски склоняет голову вбок.       — А ты как думаешь? Пытаюсь разбудить человека для тебя, — голос Санса так и пропитан тревожно-лживыми нотками, но Папирус искренне одаривает брата глуповатой и благодарной улыбкой.       Ализа плохо помнит, что было дальше. Кажется, нагнетающий вес и острые бёдра пропадают, но она не уверена, так как законы физики искажаются — её камнем тянет вниз, земное притяжение становится невыносимым.       Девушка чувствует, как её приподнимают, открывают рот и заливают что-то горькое, отчего лицо искажается в гримасе.       — Прибавила же ты мне проблем, — раздражённый голос Санса последнее, что слышит болеющий организм, прежде чем снова погрузиться в спасительную пустоту.       Ализа открывает глаза резко и сию же секунду переводит взгляд на возвышающегося над ней Папируса, который, в свою очередь, внимательно глядел на неё, держа в руках знакомую ёмкость.       — Человек! — радостно восклицает он. — Как хорошо, что ты проснулся! Я специально приготовил для тебя самые вкусные спагетти! — монстр наклоняется к обескураженной девушке, кладя еду прямо на живот. — Как ты себя чувствуешь? — он пытается гостеприимно улыбаться, но Ализа только неосторожно пытается отодвинуться, спросонья не понимая что происходит. От Папируса нестерпимо несло сырым фаршем или купленной на рынке курицей, из-за чего появлялось острое желание прочистить желудок.       — Я…       Ализа прижимает ладонь ко лбу, вспоминая прошедшую ночь. Точно, она слегла с температурой и даже не понимала, где находится, просыпаясь от ноющих от лихорадки костей. Забываясь разнообразными снами…       — Человек? — Папирус убирает её ладонь и кладёт свою ручищу в красных перчатках на лоб, явно проверяя температуру.       — Я хорошо… спасибо, — Ализа приподнимается на локтях, придерживая миску с макаронами. — Это вы меня вылечили?..       — О, да! Правда, это было так неожиданно — я еще никогда не видел болеющих людей! У монстров это происходит несколько иначе… Но! Нам очень повезло, что на тебя так хорошо действует лекарство!       — Да… — она действительно чувствовала себя хорошо, даже очень, будто болезни не было вовсе. Ализа, как и все люди, могла болеть несколько недель одной только простудой, а потом пару месяцев страдать от обильных соплей и периодически чихать. Сейчас же ощущалась бодрость, несмотря на тяжёлую ночь и чуть не погубившую её лихорадку.       — О, нет! Я, кажется, забыл еду для ручного камня у ручного снега! Человек, я должен покинуть тебя! — он бешеным метеоритом вылетает из дома, оставляя Ализу в благополучном одиночестве.       Взгляд карих глаз нервно мечется по всей площади комнаты в ожидании того, что сейчас выскочит сумасшедший монстр и попытается разрубить её пополам. Она отчетливо помнила этот пронзающий взгляд, похоже, это было единственное, что она запомнила, несмотря на невменяемое состояние. Шею до сих пор саднило, любое касание приносило неприятную боль.       Миска, предназначенная для салатов, была до краёв наполнена приятно горячими спагетти. Ализа чувствовала зверский голод — чуть подкошенный организм требовал подпитки, но сама мысль о том, с чем могут быть макароны, вызывало отвращение и страх.       Она была слишком человечной, чтобы трапезничать той едой, которую ни в коем случае нельзя вносить в свой рацион. Помимо моральных, привитых матерью рамок, были ещё социальные, культурные, которые делали из Ализы типичного представителя общества.       Ёмкость отправляется на журнальный столик. Девушка идет изучать кухню, надеясь найти хотя бы крошки хлеба, а ещё лучше — неприготовленные мучные изделия, чтобы быстренько утолить голод перед опасным путешествием.       На кухне стояла нестерпимая, терпкая вонь. Ализа так и замерла на месте, большими от ужаса глазами глядя на человеческий торс на разделочной доске, вокруг которого с противными жужжащими звуками летало что-то вроде местной мухи. Половина помещения была небрежно заляпана свежей и не очень кровью, кафель на стене потерял свой цвет, на нём отчетливо виделись засохшие маленькие куски мяса. В большой кастрюле на сильном огне варились отрубленные конечности, смешивая тухлый запах несвежести с запахом варёного мяса.       Слышится глухой удар, сзади Ализы раздаются торопливые шаги.       — О, человек, тебе не стоит сюда заходить! Тут такой бардак! Обычно я содержу всё в идеальной чистоте! — Папирус горой возвышается над мученицей, и последняя, глядя на глупые, без намёка на сожаление, маленькие глаза, не выдерживает.       Ализа смиренно-спокойно отпускает голову. Единственный выход закрыт огромнейшим монстром, а тесная кухня не давала ни единого шанса на проворный побег. Нервы окончательно сдают, и она бессильно падает на коленки, нещадно сдирая кожу. Лицо в защитном жесте закрываются ладонями.       "Нет. Нет. Нет. Нет", — лихорадочно повторяется в голове одно и то же.       Худые плечи судорожно дёргаются, а из горла вырываются первые всхлипы.       Её нисколько не ужасал тот факт, что её в очередной раз убьют, сколько осознание того, что монстры не понимают содеянное ими. Они точно не понимают, что творят, напрочь уничтожая нормы морали. Странно, но ей было бы психологически легче, если бы её смерть имела какой либо смысл, для того же пропитания наконец, чтобы вкус её мяса не нёс в себе сладко-насыщенные нотки, а оставлял долгую горечь после себя. Она была готова простить и прощать всегда, потому хранила в душе надежду, что даже такие больные, изломленные, извращённые монстры, как эти, могли измениться.       — Человек? — Папирус вопросительно садится на корточки, и Ализа начинает рыдать в надрыв, пугая монстра. — Что с тобой?! Неужели я тебя обидел?! — недоумевает он.       Ответом ему становится непрерывный плач. Несчастная не видит, как лицо Папируса принимает грустное выражение, она только чувствует, как большая костяная рука в перчатке обнадёживающе кладётся ей на плечо.       Они так и сидели — девушка горько лила слёзы, а Папирус молча сидел рядом с ней.       — Знаешь, мне тоже иногда бывает грустно, — спустя некоторое время говорит скелет, мягко, чересчур по-человечески и понимающе глядя в карие глаза. Его пальцы принялись гладить дрожащую от редких всхлипов спину. — Даже Санс грустит, хотя он хочет показаться самым веселым монстром во всей округе.       Ализа неуверенно отводит заплаканные глаза, не зная, что и думать об услышанном. В голове никак не укладывался грустный Санс, хотя, конечно, даже у такого монстра могли быть ужасные дни. Наверно...       — Обычно в такие моменты он скрещивает руки и притворяется, что спит. А ещё он ужасно шутит! — Папирус говорит это таким тоном, что девушка невольно приподнимает уголки губ. — Я рад, что тебе лучше, человек! — он пару раз утешительно хлопает по макушке. — Хочешь присоединиться к приготовлению моих чудеснейших спагетти?       Лицо Ализы краснеет сильнее, а из опухших глаз появляется новая волна слёз.       — Ньех, человек, только не плачь! Великий Папирус не знал, что люди так боятся готовки!       Он одним движением поднимает худое тельце, выходя в зал.       — Из-за ленивых костей Санса я совершенно не успеваю держать дом в чистоте! — с негодованием делится монстр, ставя Ализу возле дивана.       Девушка принимает это предложение как завуалированную просьбу и скромно предлагает свою персону в содействии по облагораживанию дома, и ту же минуту ей вручается уличная метла.       Папирус, в своей манере, шуточно-приказным тоном даёт парочку заданий и довольный собой уходит в зловонную кухню. Ализа стоит в прострации несколько минут, прежде чем делает несколько вялых движений метлой. По-прежнему неуверенной в своих планах на побег, ей придётся немного повременить в действиях... Папирус был самым добрым монстром во всём подземелье — об этом как-то заикнулся Санс и ещё какой-то монстр, прозвав скелета идиотом, живущим в своих розовых мечтах. Если всё так, как они говорят, Ализе страшно представить, что её ждёт за порогом дома.       Ей не хотелось думать о том, что происходит в соседней комнате.       Было холодно. Девушке пришлось накинуть на себя плед, возвращаясь к уборке.       Она никогда самостоятельно не мыла или подметала полы, все бытовые дела делала специально нанятая женщина. Ализе было даже интересно, она искренне старалась увлечься процессом. И хотя её действия больше разводили грязь, попытки навести чистоту не бросались.       Приличная кучка пыли собралась по истечении десяти минут, но по виду земля на улице казалась чище, чем деревянные доски.       — Санс, ты как раз к обеду! — радостно кричит Папирус, выглядывая из кухни. Недоумённая, удивлённая девушка сначала смотрит на младшего скелета, прежде чем резко повернуться, встречаясь с кроваво-красным взглядом.       «Как он так подкрадывается?» — мечущей птицей проносится в голове. Сердце пугливо крутит кровь по венам, очевидно уговаривая инстинкт самосохранения ударить в голову, но Ализа замирает на месте, понимая, что она, вроде как, в безопасности. Хах... Смешно.       — Хэй, бро, — дружелюбно машет рукой монстр, расслабленно облокачиваясь о стену. — Похоже, одна из твоих ловушек сработала. Я решил, что это будет тебе очень интересно.       — Неужели?!.. Ньях, Санс, мы должны поторопиться! Если это человек, то он не должен далеко уйти!       — А что мы будем делать с этой? — он кивком указывает на неподвижную Ализу. Лицо тут же приобретает хищное, опасное выражение, и девушка делает несколько шагов назад.       — Точно! Человек идёт с нами на охоту на человека… Э-это так неудобно! Человек человека… Поймать… Ньях! Человек, как тебя зовут?! — они с нескрываемым интересом смотрят на мученицу, отчего та неловко опускает глаза.       — Ализа, — тихо раздаётся ответ.       Она слышит приглушённый смех Санса:       — Имечко, как у собаки. Тот, кто давал имя, явно имел недалёкость, — с задором замечает он, едва успевая увернуться от тумака. — Или мало-косте-жидкость?       — Санс! — глаза Папируса смотрят в противоположные стороны, выдавая дикий гнев. — Не смей так говорить про нашего человека! Жди меня здесь, я должен надеть костюм победителя!       — Нашего человека? — голос скелета так и пышет удивлением. — У нас же есть ручной камень, зачем нам ещё…       — Это не обсуждается!!! — раздаётся прежде, чем монстр скрывается в комнате на втором этаже.       Ализа ловит на себе обескураженный и удивлённый взгляд и делает активный вид занятости, махая метлой туда-сюда.       — Хэх, похоже, Папс тебя обожает, — усмехаясь, говорит Санс, взмахом ноги пиная аккуратно собранную кучку пыли и грязи. Ализа смотрит на его действия сокрушённым взглядом, крепко сжимая метлу тонкими пальцами, вызывая неоднозначную, с весёлыми нотками реакцию у монстра. — Знаешь, я ведь тоже тебя обожаю, — интонацией, которой была сказана фраза, заставила Ализу похолодеть. Санс делает пару шагов к ней. — Благодаря тебе я смог накормить Папса. О да... Это сочное, тающее во рту мясо. Я был чертовски рад видеть тебя на столе, обгладывать вкуснейшие косточки, чувствовать питательный жирный сок... Знаешь, что особенно вкусно? — он резким движением хватает Ализу за правую ягодицу, и девушка вскрикивает, уворачиваясь от болезненных прикосновений. Она в защите выставляет веник вперед, и скелет одаривает её насмешливым взглядом. — А ты знаешь, что такое голод?       Ализу поражает вопрос до глубины души, она внезапно осознает, почему Санс спрашивает её.       Если бы она умела ругаться, мысленно, как обычные среднестатистические люди в этом умирающем мире, у неё не было ни одного культурного выражения.       Например...       Срань господня. Он же всё осознаёт. В отличие от полностью деградирующего Папируса, который кровь от томатного сока не отличит, Санс рассуждает так, как рассуждало бы здоровое существо. Он словно спрашивал: "А как бы сделала ты, оказавшись на моём месте?".       — Даже само преследование было приятным. Это долгожданное ощущение чего-то нового этом проклятом месте... Хэ-хэ... Твой аромат сводил меня с ума...       — П-прошу... Прекрати, — в голове Ализы так и проносятся слова Папируса о грустном брате. Сейчас, слушая эти мерзкие речи, глядя в это безумное выражение лица, Ализа впервые начала что-то понимать. Тут все страдали.       — Ты ведь не такой, — Ализа совершенно не знала, какой мир монстров был до её падения, но она свято уверилась, что точно не таким, каким она видит его сейчас. — Ты ведь другой...       Лицо Санса кардинально меняется — вечно поднятые уголки рта опускаются, а глазницы приобретают округлённую форму.       — Хэх... и... Какой же?..       Он спрашивал тихим, заинтересованным голосом, словно действительно силился вспомнить другого себя.       Или нет.       Ализа не знала, она никогда не понимала людей, не говоря уже о сломленных монстрах.       Она не видела, что подвигло случится тому, что случилось.       И у неё не было ответа на этот вопрос, как бы она ни хотела найти его. Несмотря на это, в Ализе проснулась стойкая вера и непоколебимая решительность:       — Я не знаю, — говорит она честно и получает полный иронии взгляд. — Но я чувствую… Я верю, что ты можешь стать другим…       Санс напрягается, одаривая жертву опасным, недобрым взглядом.       — Замолчи... — угрожающе шипит он, опуская голову.       Ализа ощущала нарастающую опасность, но не могла остановиться:       — Ты ведь можешь...       — Ньях! Санс, Ализа, мы должны поторопиться!       Папирус улыбается во весь рот, оказываясь рядом.       Улица встречает Ализу легким холодом и мягкими, воздушными хлопьями снега. Девушке приходится ступать по снегу босыми ногами — никто из монстров не удосужился предложить обувь, а просить бедная боялась. Благо, сегодняшний день отличался теплотой, плюс на хрупких, худых плечах покоился согревающий плед.       Ей до ужаса не хотелось следовать за братьями — те направлялись в сторону своего поста, но ежеминутно оборачивающий Папирус не давал никакого шанса на побег. Идеально, побежать бы в другую сторону — Флауи говорил, что у неё есть шанс спастись, если она найдёт барьер, который находится где-то там, за гранью Сноудина. О том, что Цветок разочарованно махнул листком, когда Ализа умерла третий раз от острия топора, лучше не вспоминать.       Они оказались на месте по истечении десяти минут, и — вот чёрт! — капкан действительно был задействован просунутой веткой дерева. Санс, обнаруживший сей факт раньше, удовлетворённо стал сбоку, облокотившись о толстую кору большой ели, пока Папирус, согнувшись вдвое, бесцельно наматывал круги вокруг опасного механизма.       — Санс, это действительно человек! — не пойми от чего сделал вывод монстр. — Он не мог далеко уйти! Нам надо разделиться! — более говоря, Папирус уходит с тропы куда-то в сторону, скрываясь на одной из тропинок.       Всё это время Санс смотрел на происходящее с таким беззаботно-умиротворённым лицом, что Ализа даже не могла воспринимать ранее убийцу-монстра с нынешним, будто это были совершенно две разные личности.       Но всё возвращается на круги своя — сумасшедшие нотки возвращаются, когда скелет поднимает топор на собственные плечи.       — Слышала, малая? Нам надо прогуляться, — улыбается он, вытягивая руку в сторону предположенного пути.       Ализа чувствует неприятное тянущиеся чувство в области грудной клетки, когда ей приходится повернуться к Сансу спиной. Она, ссутулившись, идёт вперед, слушая шуршание снега позади себя, с ужасом понимая, что в любую секунду в тело может вонзиться оружие.       Кажется, он специально ставил её в трудные, психологически давящие положения. Это приносило ему странное приятное удовольствие — в конце концов, даже изнуряющий, не покидающий голод надоедает, как и изобилие человеческого мяса под названием «Ализа».       Это не давало покоя.       Словно какой-то паразит засел в голове, неприятно скрипучим звуком бегая внутри черепа, нагнетая мысли одну за другой.       Сноудин стал другим. И он чертовски надоел.       Санс смотрит на дрожащую спину и не выдерживает — делает пару широких шагов, что отчётливо слышит Ализа, и дружелюбно кладёт костлявые пальцы на дёргающееся плечо. Девушка чуть дух не испускает на месте.       — Что такое, приятель? — скелет склоняется к уху, и Ализа чувствует обжигающее дыхание. — Неужто я тебя напугал? Мне казалось, что ты видишь меня... Окостенительно хорошим?       Человеческая дрожь передаётся монстру. Ализа понимает причину своей трясучки, но ей страшно представить, из-за чего подвергся ею Санс. Она слышит, как шумно втягивает воздух монстр, утыкаясь ей в шею и в волосы, и чувствует, как Санс внезапно дёргается, отодвигаясь. Под настороженным взглядом девушки скелет отходит куда-то вбок, продолжая втягивать воздух внутрь черепа.       — Чувствуешь, — спрашивает он, возбуждённо поворачиваясь. — Так пахнёт изумительный ужин.       Внутри лесной чащи раздаётся шум — ветки с треском ломаются, падает снег с деревьев, и на дорогу с тяжёлым дыханием выбегает мальчишка…       Ализа так и замирает на месте — светлые, пшеничного цвета волосы, знакомые черты лица… И испуганные, чёрные глаза. Не он.       Бог действительно есть, как и насмешка судьбы.       Время будто останавливается — на Санса смотрят напугано, затравленно, в этом действии Ализа видит словно себя, потом на неё — внутренними молитвами и надеждами. Сердце словно делает кульбит, а органы меняются местами. Девушка делает шаг вперёд — это… Точно человек? Тёплый, мягкий, добрый человечек?       В воздухе слышится странное скрежетание. Ализа в сию же секунду встречается с убийственным взглядом монстра и инстинктивно возвращается в прежнее положение. В воздухе раздаётся вздох облегчения — Санс на несколько секунд расслабленно прикрывает глазницы, прежде чем неестественно широко их раскрыть.       Мальчишка пугается необъятной тьмы внутри черепа, но скелет дружелюбно протягивает костлявую руку, в другой сжимая топор:       — Ну же, парень, тебе не стоит меня пугаться, — миролюбиво говорит монстр. — Я Санс, добрый скелет Санс. Знаешь, тебя неплохо потрепали, неужели местные настолько ужасны? — спрашивает он, чуть ли не смеясь. Ализа внезапно осознаёт, что это тонкий чёрный юмор.       Санс рассматривает новое действующее лицо заинтересованным взглядом покупателя в мясном отделе.       — Видишь дрожащую пташку рядом? — указательный костяной палец указывает на Ализу. — Это мой друг. И она очень плохо ест. Я думаю, твоё мясо, приятель, придётся ей по вкусу, — довольно заканчивает монстр, и Ализу словно с десяток раз бьют по голове.       Они с парнишкой бледнеют за секунду, встречаясь с друг другом полными ужаса глазами.       Улыбка Санса, тем временем, широким оскалом разрастается по всей черепушке, а глаз ярким, диким и сумасшедшим кровавым светом вспыхивает в чёрной глазнице, вызывая первобытный страх.       — Нет! — вскрикивает Ализа, и монстр переводит свой взор на неё.       Она ощущает, как горло будто что-то сдавливает, словно Санс до сих пор держит её в своих смертельных тисках, а легкие уменьшились до катастрофически маленьких размеров, отказываясь от кислорода.       — Точно, — его ровный, наполненный странными нотками голос оглушал похлеще любых криков матери. — Ребёнок, это твой выбор, — он кидает топор в заснеженную землю так, что тот ручкой глядел в сторону Ализы. — Сделай это для нас с Папсом, — говорит он, засовывая руки в карманы.       Несчастная хватается за лицо, глядя на оружие со страдальческим выражением, обремененным трагическими муками.       Она видит, как мальчишка в ужасе раскрывает глаза.

Действие

Пощадить

Убить