В песках Египта

В день отъезда Ланн чисто выбрит, умыт и причёсан. Грязь и беспорядок он ненавидит больше всего, грязь и беспорядок — это госпиталь в двух словах, поэтому его Ланн ненавидит тоже. Он чуть прихрамывает, и голова его теперь, наверно, до конца жизни будет крениться вправо из-за злополучной вражеской пули, но в остальном Ланн — ловкий, как хорёк, воинственный и уверенный в себе. Вокруг царит суматоха, летают шепотки и разгораются споры. До солдат доходит слух о возвращении во Францию. Ланна заботят только слухи о его жене. Беременна. При этом слове злость сдавливает его грудь, оплетает, не даёт вздохнуть, подобно чёрной скользкой змее. Она вкидывается, шипит, разинув сочащуюся ядом пасть. Ланн срывается на всех, кто попадается ему под руку в этот день. Солдаты его сторонятся, обтекают, как бурный ручей огромную скалу. Под вечер Ланн решает заглянуть в госпиталь в последний раз. Мюрата Роже оставил там ещё на пару дней, хотя тот уже не так мучился кашлем и даже стал немного говорить. По дороге Ланну встречается черномазый мальчуган, что-то кричащий на своём певучем наречии. Он тянет к Ланну жилистую загорелую ручонку, в которой зажат апельсин. Не апельсин, а маленькое солнце – такое же яркое, ослепляющее. — Пошёл прочь! — рявкает Ланн, отпихнув мальчишку. Тот падает, подняв в воздух столб пыли. Апельсины блестят на песке, как огненные шары. Жан останавливается, смотрит на них до рези в глазах, а потом бросает на землю монетку. В его ладонь ложится маленькое солнце. И пока мальчишка шипит, двумя руками загребая к себе апельсины, Ланн идёт дальше. Издалека госпиталь напоминает разрушенный муравейник. Всё в спешке бегут куда-то. Если подойти поближе, слышно, что ещё и кричат. Ланн уже не обращает внимания на это, а ещё на запах крови и дерьма. В палатке на его месте теперь лежит другой несчастный без ступни. Он Мюрату, конечно же, не сосед и даже не соперник. И поиздеваться толком не может, может только пыхтеть и охать. Лисьей морды Роже с этими его кровожадными глазками нигде не видно, а вот Мюрат на привычном месте. Сидит, повернувшись спиной, и Ланн вдруг замечает, какая она у него широкая. А ещё у Мюрата сильные руки и большие ладони — шершавые, загрубевшие от долгого рабского труда. Ланн по сравнению с ним жалкая ящерица. Сколько раз Мюрат мог скрутить ему шею этими самыми руками? И сколько раз не сделал этого? Ланн не знает, как окликнуть Мюрата. Всё кажется таким неподходящим и вычурным. Все эти «генерал», «мсье». Жоаше-е-е-ен. Хочется протянуть, распробовать, как тающую халву из Шираза. — О-о-ох! Оо-о-х! — плаксиво тянет солдат без стопы, и Ланн хмурится. — Жоашен, — бросает он не так мягко и томно, как ему хотелось. Мюрат оборачивается слишком резко. Его взгляд упирается в Ланна, а Ланн смотрит на мелкий осколок стекла, осторожно зажатый в пальцах Мюрата. «Он хотел вспороть себе глотку», — мелькает шальная мысль. Жан теперь уже по привычке клонит голову вправо и замечает край бинта, свисающий у Жоашена с лица. Он всё понимает и подходит ближе. Жоашен смотрит на него снизу вверх, вжав голову в плечи, словно затравленный зверь. — Шними, — выдыхает Мюрат, и Ланн покорно берёт край затёртого бинта. Они оба ждут чего-то друг от друга, и оба ничего не делают. От Мюрата разит потом, который блестит на висках и на лбу. Опять Ланн борется со странным желанием слизать эти жгучие капли расслабленным, как у пса, языком. Он тянет бинт на себя. Мюрат весь дрожит. Осколок стекла трясётся в его пальцах, и Ланн боится, как бы этот тупоголовый не изрезал себе их. Ланн боится за Мюрата. Ланну не наплевать. Бинт опадает, открывает сначала кончик носа, бледные губы, округлый подбородок и… всё. Ланн испуганно шарит взглядом по лицу Жоашена, но кроме крестообразного шрама на щеке и чуть искривлённой нижней челюсти паша на память больше ничего не оставил. Шрам Мюрат может спрятать, если ещё отрастит несносную гриву, а второе не так заметно. Ланн вообще забывает о ранении и возможном уродстве и смотрит только на губы. — Жан. Ланн вздрагивает — Мюрат ещё никогда не звал его по имени. Даже когда приглашал пить вино из Смирны, даже когда они пили друг друга, даже когда он стонал под ним и вылизывал языком. Голос у него сиплый с непривычки, но всё такой же рычащий, уверенный. Так раздаётся отдалённый гул грома. — Жан. Он снова зовёт его, он хочет услышать. Тёмно-синие глаза Мюрата наполняются страхом, как пробитая лодка – водой. У него дёргается правая щека в том месте, где пуля паши нашла свой выход. Ланн накрывает её влажной от пота ладонью, дрожь учащается. — Ты всё тот же урод, — Ланн хочет улыбнуться, но губы только издевательски кривятся. Мюрат отстраняется, подносит осколок зеркала ближе, вглядывается в себя, вертит и запрокидывает голову, а потом судорожно выдыхает. А ещё через пару секунд они тянутся друг к другу, и Ланн лижет шрам на щеке Мюрата, и Мюрат тыкается Ланну в шею и неожиданно говорит: — У моего отца был постоялый двор. Мюрат говорит с придыханием, выдавливая слова. Жан рассеяно кивает. — Мы держали собаку, — в горле Мюрата ещё что-то клокочет, но говорит он уверенно, пусть и медленно. Он отталкивает Ланна, чтобы видеть его глаза. — Мы морили её голодом. Отец сказал, что собака должна только лаять, а на остальное ей сил не нужно. От голода она озверела. Один раз сорвалась с цепи и разорвала двух кур. Хотела и третью сожрать, но я избил её. Она жалась к земле и не сопротивлялась. Вся в крови и перьях. Ланну кажется это таким знакомым, как будто он знает — эта псина не кусалась и не пыталась убежать, наверно, потому что хотела умереть; потому что хотела покончить со своей жалкой жизнью, потому что ей надоел вкус баланды, жрущий голод и людские пинки. И Мюрат это тоже знает. Он кашляет, держась за горло, а потом продолжает. — Я бил её, и мне это нравилось. У собак мягкий живот, и я бил по нему ногой. Много раз. Я думал, она глупая, потому что не может оторвать мне ногу. Мы снова посадили её на цепь. Она жила в яме под досками рядом с канавой. Мы туда выливали помои. Я со всеми в округе дрался и вот… — Смотрю, ты уже в те года был редкостным дерьмом, — хмыкает Ланн, и Мюрат посылает в его сторону быстрый злобный взгляд. — … и вот один парень разбил мне нос, — голос Мюрата теряет силу. Теперь он тихо шепчет, так что Ланну приходится подвинуться ближе. Звук такой, как будто что-то острое застряло у Жоашена в горле и скребёт по стенкам. — Я чертыхался и умывался в тазу на заднем дворе, и вода была вся бурая от крови. Я пошёл вылить воду в канаву, подхожу, а эта псина… Я даже не помню её клички, может, её и не было. Просто тупая псина. Вот она прыгает и скулит возле меня. Я поставил таз на землю и подошёл... Не знаю, хотел ли я её погладить или снова ударить. Я бил её время от времени, потому что мог. Я был сильнее, и я мог это делать. Мюрат хмыкает. В его словах слышится: «Сейчас я убиваю людей, потому что могу. Я сильнее, и я могу это делать». И Ланн борется с отвращением и подступившей к горлу тошнотой. Во рту липко и кисло, и он думает, что совсем не знает этого Мюрата. Мюрата, который обожествляет тупых лошадей, и Мюрата, который в детстве избивал собак и детей в округе. — И вдруг она рванула к тазу, но ей цепи не хватало, — его голос шелестит над ухом, и Ланну хочется, чтобы он заткнулся. Но Мюрат продолжает: — Она так натянула цепь, что ошейник передавил ей горло. Тогда я подвинул ей таз, и она взахлёб пила кровавую воду, виляла хвостом и благодарила меня, а вся морда у неё была мокрая. И пахло… пахло железом. Мюрат смотрит на Ланна, а справа слышится: о-ох! Оо-ох! И так же пахнет кровью. — Когда она уже вылакала всю воду, я решил посмотреть ей в глаза. Я думал увидеть взгляд тупого животного, голодного зверя, а увидел огромные человеческие глаза. Они меня благодарили. Мюрат облизывает обветренные губы. — И тогда в палатке, когда мы… — он давится следующим словом, кашляет. Кадык прыгает вверх вниз. – Когда ты толкнул меня, и я увидел твоё лицо и глаза. У тебя были точно такие же глаза, Ланн. «А сейчас?», — Ланн проглатывает вопрос. Он хочет, чтобы Мюрат точно также повалил его на землю и избил, чтобы его нога впивалась в мягкий живот снова и снова. Мюрат крепкий и здоровый, он бы выбил из Жана всю эту дурь, этот жар в паху, это тягу, это отчаяние. Но Жоашен только целует его солёными, обветренными губами. — Мы забудем это, — лепечет Жан, как в бреду, пока ладони Мюрата шарят по его груди. Они не роняют ни стона, ни звука, потому что сейчас это очень дорого. И очень опасно. Потому что вокруг умирают и ревут люди, и Мюрату приходится отстраниться, а Ланну лучше всего уйти. Он встаёт и повторяет: — Мы забудем это, как только ступим на землю Франции. Я забуду о твоих шрамах, Мюрат. О твоих руках и ночных стонах, о твоей боли, о твоём детстве и о твоей собаке. Я забуду всё это, потому что нас свела жажда, нас свёл Египет, Каир и отчаяние. «Я забуду это», — так думает Ланн, целуя напряжённое плечо Мюрата. Во всяком случае, он надеется. Ланн вспоминает вино, которое Мюрат разлил в ту самую ночь. И как это пятно смотрело на них зияющей раной. Всё это тоже исчезнет и испарится. Всё эти поцелуи, всё это они смогут оставить здесь. Всё это пожрут жадные пески. Ланн надеется, но оставляет Мюрату оранжевый апельсин, как напоминание о солнце, жаре и боли. О Египте.