В песках Египта

Ланн прикрывает раскрасневшееся от жары и ярости лицо платком. Если после той ночи он и вспоминал о Мюрате, то только скрипя зубами. Перед Жаном песчаным монстром маячит форт Абукира (1). Это его главная цель. Мюрат вспоминается в самый злополучный момент. Мюрат на поле боя — гибкий, мокрый от пота, испачканный в саже, грязи и густой крови. Его лицо при каждом взмахе сабли искажается, как будто идёт трещинами — становится некрасивым, губы растягиваются в уродливом изгибе, так, что кажется, будто Мюрат насмехается над всеми — над страхом и над врагами. Даже над самой смертью. Ланн видел его однажды таким, всего секунду, пока он не пронёсся мимо. Тогда Жан понял, что никакая это не ухмылка в лицо судьбы, просто Мюрату больно. Ланн вдыхает разгорячённый воздух — лёгкие буквально горят — и ненавидит Мюрата за то, что тот смеет врываться в его мысли так же легко, как кавалерия — во вражеский строй. Ланн не отдаст ему славу и почести, Ланн не обращает внимания на упрёки Бертрана, шлёт к чёрту все эти осадные укрепления, он даже не ждёт ответа от Бонапарта, и раздражённым тоном отдаёт приказ о начале атаки. И он одним из первых рвётся вперёд под давящим синим небом, а потом одним из последних отступает, пока пули мечутся вокруг и свистят, пока турки рвутся на них и рычат. Что-то горячее, будто расплавленное железо, стекает у Ланна по бедру, он хочет сделать ещё шаг, но ноги его подводят. Он падает в пыль, на твёрдую сухую землю. Жан глотает свой крик и грязь, прижимая ладонь к бедру — она тут же становится чёрной, как обугленной, залитой кровью. Никакого удивления — только точный расчёт. Ему, Ланну, ещё одна пуля к двум имеющимся шрамам от штыков, ему — темнота перед глазами, и свет, и снова темнота, и крики, и рычащая турецкая речь над самым ухом, а Мюрату — слава. Потом его куда-то несут, из ощущений остаётся боль в шее — дёргает недавняя рана. Забытьё длится вечность — тянется, как расплавленный воск, и иногда выплывает из темноты образ Мюрата с оголённой грудью и глазами размером с блюдца. Он фыркает и хрипит, и Ланн тянет руку, чтобы провести ладонью по его лицу и успокоить, но в следующую секунду Мюрат исчезает. Ланн просыпается в болезненно белом и ужасающе тихом мире. Болит спина — слишком долго он пролежал на жёстких досках, болит всё тело, и Ланну только и остается, что вертеть головой из стороны в сторону, пытаясь привыкнуть к окружающему. Пахнет мочой, гнилью и едким трупным духом, которым так отличается госпиталь. Мухи — жирные, отъевшиеся мёртвой плотью — мечутся тут и там, оседают чёрными кляксами на лицах раненых, лезут в нос и глаза. Ланн отгоняет стаю от себя. «Чёрта с два, ублюдки. Я ещё живой», — думает он, глядя на свою перебинтованную ногу. Абукир, оставленный форт и Мюрат вспоминаются сразу же. Ланн оглядывает госпиталь — жалкая палатка, наполненная полумёртвыми. Слева кто-то заунывно стонет, а справа раздаётся кашель. Жан поворачивает голову, чувствуя, как с десяток заноз впивается в его щёку. Совсем рядом с ним лежит ещё один раненый — тело Ланн видит, а вот лицо — нет. Лицо всё в бинтах, и время от времени эти бинты оживают и кашляют, так что марля вздувается кровавым пузырём. Над бинтами тёмно-синие глаза — с выражением тупой лошадиной покорности судьбе. Кудри Мюрата теперь не кудри, а свалявшаяся шерсть — чёрно-угольная, сальная. Ланн выдерживает взгляд Мюрата, буквально видит, как рот или то, что от него осталось, шевелится в беззвучной мольбе или проклятиях. Ланн тоже хочет бросить проклятие в ответ, когда вдруг появляется доктор. Поджарый и невысокий, он напоминает лису — волосы выцвели под палящим солнцем, порыжели, лицо вытянутое, хитрое. Он поправляет треснувшие, совсем уже негодные очки и говорит: — Пулю вытащил. Благо, что вы без памяти были, а то некоторых приходится живыми резать. Так орут, что хоть вырубай на месте. Доктор представляется, как Роже — просто, понятно, без предисловий. По нему видно, что он здесь, чтобы людей резать — солдат, генералов, да хоть самих шейхов. Речь у него тоже простая и незамысловатая. — А вы ещё от прошлой раны не отошли, — Роже мнётся на месте и щёлкает себя пальцем по шее, напоминая Ланну о том ужасном дне под Сен-Жан-д’Акром (2), — вам бы поберечься. Ваши думали, что уж до Александрии не довезут. Знаете ли, бедро… Роже удручённо вздыхает, словно это из него пришлось пулю доставать, и принимается за перевязку Ланна. Движения у него такие же скупые, размеренные, но, несмотря на усталость и покрасневшие сонные глаза, дело своё он явно любит той странною любовью палача к своему топору. У Жана холодок пробегает по коже — не было ещё ни одного хирурга, доктора или фельдшера, который бы ему понравился. Все они живодёры, у всех у них время от времени на лице появляется довольная улыбка при виде чужих страданий. — А что с этим? — Жан кивает в сторону Мюрата, не сдерживаясь от смешка. «Этот» может только злобно сопеть и пялиться в потолок. Зрелище забавное — молчаливый, смиренный Мюрат, в одной рубахе, без всех своих цацек. Ланн веселеет, и даже тупая боль не может испортить ему настроение. Он восклицает: — Нет-нет-нет, молчите! Дайте угадаю! — Жан задумчиво смотрит на Мюрата, прикидывая что-то в голове. — Неужто его твари восстали против него же? Я знаю много случаев, когда лошади просто зверели от запаха крови и смерти. Одному офицеру чья-то одичавшая кобыла снесла пол-лица. Вцепилась от страха в рожу и оторвала нос, губы, всю кожу, — Ланн картинно проводит пальцами по лицу, как будто что-то сдирая, — оставила только голый кровавый скелет. Ведь так, Роже, да? — Господи, генерал, что вы говорите! — доктор часто моргает, испуганно глядя то на пунцового от злости Мюрата, то на обезумевшего Ланна с горящими глазами и дикой улыбкой. — Потерял своё личико, Жоашен! Потерял! Или это паша срезал тебе полморды? Боже, покажите мне этого турка, я сделаю его своим лучшим другом. Надо же, оказать мне и всей Франции такую услугу — заткнуть Мюрата! Жан запрокидывает голову и прыскает со смеху — злобно, неестественно, царапая пересохшее горло. — Ужасно, генерал, просто ужасно… — бормочет Роже, нервно поправляя очки. Но Ланн знает, дело не в том, что это ужасно — издеваться над раненым, дело в том, что обитель Роже – это госпиталь, стоны и слёзы, это пули, застрявшие меж рёбер и смерть, притаившаяся в уголке. Всё это Роже и нравится, потому никто не должен удручающего порядка нарушать. — Генералу Мюрату паша прострелил челюсть. Пуля хорошо прошла — ни зубов, ни кости не задела. Мы его подлатаем и восстановим, — последние слова доктор произносит с нескрываемой грустью в голосе. — Нет, доктор, нет! Я вас озолочу, если вы оставите его немым до конца жизни! Жоашен поднимает руку и тянется к Ланну, видимо, мечтая вцепиться тому в глотку. Их лица на одном уровне, всего в метре друг от друга. По лбу Мюрата ползёт зелёная сонная муха, а пальцы всё тянутся к Ланну, и в глазах — столько жгучей злобы и так много страха, и нижняя часть лица трясётся так, что грязные бинты готовы вот-вот ослабеть и открыть… Что? Страх колет Ланна в рёбра, он вдруг понимает, что тоже боится увидеть изуродованное лицо, перекошенную челюсть или зияющую дыру вместо рта. Слова Роже для него ничего не значат. Значит только Мюрат и его протянутая дрожащая рука, которую Жан берёт в свою и крепко сжимает. Их пальцы опять сцепляются, словно они хотят выкрутить друг другу суставы. «Почему же ты не сдох, Мюрат? Почему не дал кому-нибудь из османов утащить твою косматую голову как трофей? Зачем оставил её мне?» Роже прерывает их, вынуждая обессиленно опустить руки, делает ещё парочку наставлений, осматривает Мюрата и уходит. А к вечеру приходит боль и немного прохлады. Роже привозят раненого — осколок гранаты застрял в животе. Приходится резать по живому, солдат не орёт, а визжит, как свинья, трясётся и молит господа бога о пощаде. Тогда один из фельдшеров усаживается ему на плечи, другой — на ноги, Роже макает руки в таз с бурой от грязи водой — и она расплывается бурыми подтёками крови. Раненый орёт и срывает голос, Роже макает руки, снова режет, снова макает руки. Вода всё черней и черней. Ланну с Мюратом остаётся только смотреть, уснуть или спрятаться от этого крика не получается — он скребёт по ушным перепонкам и ввинчивается в мозг. Уснуть не получается, даже когда раненому сил остаётся только на то, чтобы тихо подвывать себе под нос, а остальным — храпеть и клацать во сне зубами. Ланн плюёт на все предостережения Роже и осторожно садится — рана тут же отзывается болью, но он с шипящими проклятиями её игнорирует. — Что, Мюрат, тяжело без перьев и жалкого фиглярства? — тихо посмеивается Ланн, глядя на своего поверженного противника. — Хотя сейчас ты более чем похож на петуха — общипанного, с перерезанной глоткой. Не кукарекать тебе теперь, а? Жан с трудом поднимается, подпрыгивая на одной ноге — пусть болит тело, но гордость не даст ему ударить в грязь лицом перед Мюратом. Ланн тяжело опускается на доски рядом с Жоашеном, и долго с прищуром глядит на него в темноте. Квакают лягушки, пахнет болотом от недалёких пересохших каналов. И правда, Мюрат без мундира, колец и бриллиантов выглядит очень просто и как будто привычно, как будто Ланн его знает всю жизнь с самого детства. Вот широкая грудь, покрытая чёрным жёстким волосом, сильные плечи — на правом уродливая вмятина. Палец Ланна утыкается прямо в неё. Он спрашивает: — Откуда это? — Жан с опозданием вспоминает, что Мюрат не может ему ответить, но тот удивляет. Сначала слышится кашель — мокрый, тяжёлый, исходящий откуда-то из самой груди, а потом шевелятся бинты: — П-п-пхуля… Пуля. И Ланн понимающе кивает. Он с отвращением отводит край собственной грязной рубахи — и показывает похожую вмятину и повторяет, как что-то священное: — Пуля. Мюрат протягивает руку и хлопает его по коленке — круглую чашечку пересекает рваный шрам. Ланн презрительно фыркает: — Пф, ерунда, в детстве свалился с лошади. Глаза Мюрата улыбаются, он осторожно кивает — такое тоже было в его детстве. И конечно, заговорили о любимых лошадях… Мюрат тыкает в Ланна, как в живую карту, испещрённую событиями и пережитым прошлым. Тыкает под рёбра, в шею, под коленку, где-то понимающе прикрывает глаза, где-то наоборот глядит с удивлением, пока Ланн хрипло смеётся и рассказывает, как австрийцы истыкали его двадцатью штыками, а шрам остался всего один. Потом Жан вдруг замолкает и быстро целует Мюрата в плечо, в то самое место, и Жоашен дёргается как от выстрела. Через пару дней Ланну становится лучше, он вовсю болтает с ранеными и изредка поглядывает на Мюрата. Издёвки Жан не прекращает, а, наоборот, усиливает нападки, донимая Жоашена утром, днём и вечером, на что Роже недовольно цокает. — Простите, генерал, но вы хоть немного поумерили бы пыл, — замечает доктор, подавая Ланну кувшин с грязной водой. Тот жадно приканчивает её в два глотка. — Отцепитесь, вы его плохо знаете, — резко бросает Ланн, глядя на Мюрата. Тому меняют повязки в строгой секретности, а поят и вовсе через какую-то пипетку. — Этот ублюдок всё вынесет. Роже только вздыхает — который раз? — а в голову Ланна впервые за несколько дней закрадывается мысль: вынесет ли? Ночью Мюрат хрипит и стонет, кашель разрывает его изнутри, а утром бинты становятся мокрыми от крови. Красное пятно остаётся там, где должен быть рот. Красный кричащий круг вместо рта каждое утро встречает Жана, и он боится, что однажды утром не встретит Мюрата. Ещё через день им в госпиталь привозят арбузы — сочные, сахарные, они превращают унылую жизнь больных в праздник. Ланн смакует каждый кусочек во рту, пока другие готовы вгрызться в зелёную корку. Он обсасывает косточки, ревностно собирает влагу и облизывает липкие пальцы, и Мюрат неотрывно смотрит на него. — Прости, нет для тебя жиденькой каши, — Ланн всё так же язвит, но не решается откусить ещё кусок. Вместо этого он отламывает его кончиками пальцев, подтягивается к Жоашену и сжимает в кулаке — сок капает на бинты, и Мюрат жадно сосёт их, и в тёмно-синих глазах его стоят то ли слёзы, то ли безумие, то ли отчаяние, то ли нечеловеческая благодарность. Той же ночью рана в бедре разрывается болью — Ланн бредит или спит, или видит самый худший кошмар. Ему кажется, что над головой грохочет гром, но ему так жарко и душно. Он мечется на жёстких досках, отбивается от невидимых врагов, пинает ногами воздух и вдруг чувствует, как чья-то рука глядит его по нечёсаным волосам. Ласково и нежно, как гладят злого цепного пса любящие хозяева, и что-то мычат над самым его ухом. — Полетт, Поле-е-е-етт, — зовёт Ланн, понемногу возвращаясь к реальности. Боль отступает, он уверен, что это всё с мягкой руки его жены, которая примчалась к нему в самый Египет, чтобы спасти от безумства и отчаяния, и, в первую очередь, от Мюрата. Жан вскакивает, чтобы броситься к ней на шею, но оборачивается и никого не видит — только Жоашен с болезненным хрипом опускается обратно на доски.