Nec nostri saeculi est

На третью ночь в родном городе Артемию снятся клубки змей. Аспиды копошатся в лунном свете в сырых болотах, он сам по щиколотку в вязкой грязи - а вокруг лес, лес медленно наступает. Змеи ползут к его ногам, но почему-то Артемий думает, что не их яда нужно бояться. Их яд - лекарство, а вот хищный лес тянется когтистыми ветвями прямиком к его сердцу. Аспиды смотрят ему в глаза, не мигая, и Артемий не может оторвать взгляда. Конечно, такие сны утомляют. Проснуться приходится с первым лучом солнца, светящим прямо в глаза - и Артемий совершенно не чувствует себя отдохнувшим. Он тянется к телефону - шесть утра. Связь ловит отвратительно. Столичная жизнь портит - в юношестве ему бы и в голову не пришло переживать из-за такой ерунды. Да и не было поводов переживать, собственно: первую черно-белую нокию он купил на первом курсе колледжа, с первой зарплаты. А здесь до сих пор можно увидеть мальчишку, бегущего по улице, чтобы передать из дома от матери отцу на смене, что обед стынет - не приживается в городе техника. Поэтому получить сообщение от кого-то здесь - очень неожиданно. Тем более с незнакомого номера. "Нужна помощь в орг. госпиталя, местный лазарет не справляется. Подходите к Равель, если хотите. Д". Д. Данковский? Приезжего доктора он еще не видел - не успел. И точно не давал ему свой номер. Не так важно - с госпиталем стоит поторопиться. Хорошо бы хотя бы Данковский оказался инфекционист. Артемий выходит из подъезда хрущевки, и в нос тут же бьет тяжелый, дурманящий запах. Со стороны степи видны столбы дыма - черти, твирь цветет, а они её еще и жгут. Пока майор Сабуров не видит, так значит, можно. Артемий надеется, что пока он идет до Приюта, город не загорится. В той части города, где расположен особняк Равелей, только частные дома, старые - только квартал вокруг завода перестроили, снесли крепкие, но слишком маленькие дома и построили серые коробки пятиэтажек. Но с верхних этажей было видно почти весь остальной город. Пока Артемий был маленьким, ему всегда казалось, что ночью светящиеся окна старых кварталов смотрят недобро, недовольные соседями через реку. Будто они чужаки. Вокруг дома Равелей шумная толпа. В городе толпа - это от десяти человек, но шума от них по-столичному много. Артемий пробирается через них к порогу - и встречает тот самый взгляд. Из сна. Черный, немигающий. Не оторваться - поэтому Артемий только через пару секунд различает лицо. Белых халатов в городе не так много - по всей видимости, перед ним тот самый приезжий Данковский. Тот впечатлением явно доволен - холодный взгляд сменяется слегка лукавым, когда они пожимают руки, представившись. И Артемию приходится день за днем толковать свой сон. Даниил оказывается злым на язык и саркастичным на грани грубости. На одно слово он отвечал десять, из них два обязательно были непонятными, но почему-то не сделать того, что он скажет, не представлялось возможным. Прозвища прилипают быстро. Почему Данковскому дают змеиные имена, Артемий не знает, но его это настораживает. Мать Бодхо не дает снов просто так, теперь он вспомнил это. Но и без мистики этому есть объяснение. Колючий, злой, вечно в черном, в коже и дорогом хлопке, кричаще чужой - местным Данковский не мог нравиться, сколько бы он ни спас людей. От него перестает пахнуть сандалом и кедром только на восьмой день эпидемии, когда единственный запах, который чует нос - сладковатое разложение и едкий запах карболки. За неимением других антисептиков в достаточном количестве все в лазаретах убирают с ней. Разве такому степные могли дать хорошее имя? Выбрали чешуйчатую тварь и за спиной шепчутся. Со временем выяснилось, что колкости Данковского больше уязвляют остроумием, чем ударом по больному, и с ним можно сработаться. В конце концов, он оказался чертовски хорошим реаниматологом. Конечно, Артемий стремится работать с ним больше не только по этой причине. Главную причину Артемий пытается игнорировать. На девятый день наступает кромешный ад. Связь пропадает начисто, а больные первой волны начинают умирать в лихорадке, один за одним - даже физраствора на всех не хватает, и Данковский, когда пациентов нет рядом, сквозь зубы ругается, что это позорище. На двадцать человек их двое да Рубин, а в соседних палатах лежат еще больше людей, и неизбежное очевидно - как они похоронят первых, вторых охватит жаром. К ночи, когда стоны начинают стихать и приходится признать худшее, Артемий отправляет Данковского в импровизированную ординаторскую - на чердак - спать. Тот мало чем отличается от лежащих на койках, и Артемию приходится поклясться, что смену он сдаст не хуже, чем принял. Хотя чисто формально никаких смен у них нет. Чисто формально город больше смахивает на поселок городского типа, и еще со времен союза здесь был один несчастный земский врач. Чисто формально, если вирус не будет побежден, никто и не шевельнется. Артемий глушит в себе злобу - руки будут трястись. Но как же жжет за грудиной от того, что его родной город для всемогущих Властей не ценней песочницы. К пяти утра приходит Рубин. Артемий смотрит на его белое лицо с искренним сочувствием - ему здесь единственному отвечать перед законом. Может, Сабуров и прикроет, но нрав майора непредсказуем. Стаху тоже приходится пообещать продержать смену до рассвета, теперь уже Бураху. Артемий отправляется наверх с тяжелым сердцем - предчувствие подсказывает, что именно когда он уйдет, что-то пойдет не так, что он опоздает вернуться и останется лишь суетно метаться, изображая "мы сделали, что смогли", чтобы скрыть - ничего мы на самом деле не могли сделать. Когда он открывает дверь, Данковский застегивает рубашку, глядя в чердачное узкое окно. Может, то блеклый звездный свет так странно отразился в его глазах, но когда Данковский повернул на него голову и посмотрел, на секунду Артемия обдало жаром. И снова, как во сне - взгляда не оторвать. - Прости, - голос у Артемия хриплый, приходится прокашляться, - думал, ты спишь. - Я пытался, - Данковский снова отворачивается к окну, поправляя воротник несвежей рубашки, - пару часов подремал. Что на посту? Почему-то у Данковского заметно дрожат руки. - Да что там... Все то же. Ниже фебрильной температура не падает ни у одного. Стах заступил на смену, решил к тебе присоединиться, чтобы завтра хоть что-то соображать, - Артемий садится на старое кресло и старается игнорировать то, что Данковский очень странно смотрит на него прямо сейчас, - не уверен, что выйдет. Они не оставались вдвоем в одном помещении уже достаточно долго. Данковский успевает сделать только один плавный шаг, словно подкрадываясь, с этим жутким гипнотизирующим взглядом, Артемий успевает представить, какой бледной была его кожа в ночном свете за пару минут до того, как он вошел, как снизу доносится крик Стаха. Думать ни о чем другом уже нельзя. Артемий мало осознает, что он делает, двигаясь на автомате - мешок Амбу сам оказывается в руке, вдруг Данковский оказывается рядом, качает сердце и гремит древний дифибриллятор. Утюги звенят в руках Стаха, а Данковский непробиваемо спокоен, только челюсти плотно сжаты. Никакой паники. Суеты. Только звенящая тишина отсутствующего пульса. Сердце удается завести. Состояние - стабилизировать. Оттащить от Стаха Данковского, орущего, что тот потерял целых две минуты, и какой же он хуевый врач, который даже первую помощь не оказал, а их дожидался - с трудом. Артемий чувствует, что Данковский на грани - не привык к такому, к нищете и бессилию, и уводит того наверх снова. Стах с каждым его словом все больше похож на человека, который готов сдаться и выстрелить себе в висок. Оставить Стаха одного, развести их по углам - пусть сам Рубин себя реабилитирует в собственных глазах, достаточно ему яда. Когда дверь закрывается, Данковский тратит лишь секунду на то, чтобы заглянуть в глаза Артемию. Весь запас выдержки на сегодня закончился. Поэтому поцелуй выходит болезненным и жестким - но резко становится лучше. Данковский - Даниил - только кажется ледяным королем. И не чешуя у него вовсе, а горячая кожа. Только вот когда Артемий решается углубить поцелуй, на ум сразу приходят старые местные сказки про степных демонов, шабнаков. В чумном городе, где от неизвестной заразы гибнут один за одним люди, а твирь уже будто в гортани цветет, подменивший Данковского дух с раздвоенным языком не кажется чем-то нереальным. - Прости, это, слишком неожиданно, - нет, не пахнут степные духи одеколоном с кораблем на бутылке, - я не должен был... - Стой, - Артемий перехватывает попытавшегося было сбежать Даниила за запястье, - у тебя... - Была бурная молодость, да, - Даниил усмехается, - тебе не показалось. Артемий позволяет себе забыть обо всем, что творится за дверью, ненадолго - потому что мысль о том, что к этой двери его прижимает мужчина, который не выходит из его головы уже неделю, и у этого мужчины еще и раздвоенный язык, слишком отвлекает. Идея снять напряжение поцелуем с треском провалилась. - Я боюсь, если мы дойдем до какой-нибудь горизонтальной поверхности, то оба уснем тут же, - Артемий не спешит отпускать руку, - а я совершенно не хочу упускать момент. Даниил подается вперед, и проводит языком по его шее и совершенно бесстыдно кусается перед тем, как опуститься на колени. После такого его все же приходится дотащить до разложенного кресла. Хоть ненадолго удается забыть, представить, что стоны бывают только от удовольствия, и с твиринным дурманом смешивается только запах пота. Только о том, что Степь совсем рядом, никак не забудешь. Полчаса до рассвета остается на сон. Даниил борется с ним, как со смертью, терзая рот Артемия поцелуями, пока есть силы - хотя против смерти малой он явно ничего против не имеет. Прикрывая плечи Даниила одеялом, Артемий думает, что продолжит следовать инстинктам. Пора выслушать, что ему хочет сказать степь.