А-группа

Я сделал себе пирсинг, чтобы доказать самому себе, что это тело принадлежит мне. Я нуждался сам в себе, как никто другой. Отец, Большая Мамочка и все мои клиентки всегда говорили, что меня не существует. Как жертва изнасилования, я стал ощущать себя чужим, неестественным. Мое тело не реагировало на острые чувства. И только рассудок приобрел кристальную ледяную ясность. Странно, что я, «плод неправильной любви» получился настолько генетически удачным. Гипермнезия, мнемоника, феноменальная память… Этот воистину редкий проклятый дар достался мне от мерзкого слияния двух гамет. В конце концов, у каждого человека наступает момент, когда он задумывается об абсолютном чуде своего рождения. Как бы ни было смешно, это приходит тогда, когда хочется умереть. Я бы мог стать девушкой. Я бы мог вечно оставаться бесконечной космической энергией или массой, но я – это я. И только нанеся на собственное тело как можно больше порезов, пирсинга, татуировок я мог доказать это, ведь в половой жизни я был несвободен. Несвободен, но только формально… В тот вечер я отрабатывал свои деньги с очередной клиенткой, увлеченной БДСМ-госпожой. Не сказал бы, что она была отвратительной доминой, но ее внезапные вспышки гнева больно мне давались. Хотя бы от ее мягких грудей, обтянутых черным блестящим латексом, я возбуждался и мог быть спокоен, что мой член не подведет в самый ответственный момент. Ник, как всегда, дежурил у двери. Вообще-то мне это было совсем не нужно, но Мамочка сама поставила его в коридор, чтобы он разнимал слишком увлеченных жестоких любовников. Николас мог вполне догадываться, что происходило за дверью. Пускай он не слышал, он наверняка подглядывал. Иначе бы он не схватил меня за рукав, когда выходил из номера. Он не захотел использовать жесты. Он сказал своим измученным невнятным голосом – Тяжело было? Я усмехнулся, даже передразнив Ника. Мне было стыдно признаться, что моя задница до сих пор болела, что я впервые даже не кончил. И все же Ник бросал мне вызов этими словами. Вербальное стало куда ярче. Тем более, голосом Ник говорил только о самом важном. – Я убью тебя, если ты подсматривал, Ник. – Давалка. Я будто бы сам стал немым после этих жестов. Ник снова выпрямил ладонь и согнул мизинец и безымянный до третьей фаланги, а средний до второй и постучал по переносице. Я не мог ошибиться в этом жесте. Так же как и не мог понять, почему он так настойчиво пытается это сказать. Я взял его под руку и стал спускаться в подвал, где меня уже ждал расстеленный холодный футон. – Думаешь, я не знаю? Или гениальные шлюшки выучили тебя не менее гениальной галиматье на альтернативном языке жестов? – Я знал это давно. – Откуда? Я бы пошутил про твою мать, но ты знаешь, почему мне так этого не хочется. Как только Ник зашел в комнату, то я с удивлением обнаружил, что никого из девочек нет. И в нашем лагере наступил родительский день… Хех… Я могу шутить об этом сейчас, но тогда мне было не до смеха. Я привык молчать дома, но рядом с Ником мне было неловко. Это было не доверительным безмолвием, а гнетущим туманом неосознанной вины. Я хотел спросить Ника, что же он имел в виду, но мне не хватало слов. Все снова спуталось, и стало невозможным ухватиться за определенную мысль. Моя гиперпамять трещала по швам. – Или ты объясняешь свои слова, или я дам тебе по щам. Он промолчал. Николас только стянул с себя штаны, и те с грохотом цепей упали на пол. Только теперь я заметил, что Ник все это время был возбужденным. – Ах ты грязный маленький вуайерист… Хорошо, я могу отвернуться, пока ты справишься с этим. – Хочу тебя. Я не знал, что творилось у него в голове. Николас никогда не пытался сблизиться со мной настолько, насколько этого хотел я. Он всегда был нелюдимым и чужим, и только я вытаскивал его из этого образа хладнокровного мясника-убийцы. Но в сущности, он и был загнанным озлобленным на весь мир зверем. Таким же ублюдком, как и я… Ник толкнул меня на футон. Я слышал его тихое дыхание и вкрадчивый беззвучный шепот. Он пытался успокоить меня, будто я боялся. Но я не желал выглядеть маменькиным сынком в его глазах. На мне были одни только боксерки, насквозь пропитавшиеся лубрикантом. Я снял их, смотря Николасу в глаза. – Можешь вставить. Твой член явно меньше страпона той дамочки. Только смотри, чтобы девочки не сбежались на твое пыхтение. Он обхватил мой член рукой в кожаной перчатке. Там обычно был вшит кастет, поэтому ощущения были странные. Будто тебя ласкает зверь, который в любую минуту может тебя уничтожить. Который просто запрограммирован природой причинять боль. Надавив пальцами на мой опухший зад, он шлепнул меня, заставив подвинуться. Но ничего такого не произошло. Николасу нужен был только фрот. Он так невинно медлил и тормозил, что я решил взять дело в свои руки. В конце концов, мне не впервой… – Мы не успеем потрахаться, если ты будешь ломаться, как целка. И я схватил его за плечи, впиваясь ногтями в его смуглую кожу. Я вел себя, как обезумевший пес, зная, что никто, даже он сам, не сможет нас услышать. Развратный мальчик… Я мечтал услышать это от Николаса. Я упивался собственной извращенной похотью, с которой терся о его член. Как собака, как такой же бездушный зверь. Николас сжал мои губы. Он не целовал, а кусал меня, глубоко вгрызаясь в мою плоть. На моих плечах и без этого было много багровых следов от помады и засосов, но он продолжал. Это было единственным доказательством того, что мое тело принадлежит только мне. Я кончил раньше. Не знаю, сдерживался ли Ник, или его совсем не возбуждало мое сучье поведение, но я позорно проиграл ему. Он держал в руке мой обмякший член и прижимал его к своему. Ни тени человеческих эмоций, одни инстинкты зверя-уничтожителя, неестественно сдерживаемые рассудком. Он рычал. Николас закрыл мне глаза, чтобы я не видел, какое у него лицо во время оргазма. Я укусил его за ладонь и наткнулся зубами на тот самый вшитый кастет. – Мы расшумелись. Одевайся быстрее. Вот и все, что я тогда сказал ему. После изнасилования все становится странным и нереальным для жертвы. Я, наконец-то, обрел себя, но это чувство иррациональности не покидало меня. Все слишком странное, слишком чужое. И я сам стал искать близости с Николасом. Я завидовал этому сучьему сыну. Сколько бы я не протягивал ему руку, он справлялся и без моей помощи. Он умел быть достойным. Я – нет. Что творилось в его мыслях, то навсегда оставалось в бесконечной несуществующей материи, сущности невысказанного. Мы должны были понимать друг друга без слов, но с этим языком я был не знаком совершенно…