into you

      Тишина в комнате напоминает патоку. Такую густую темную патоку, в которой я плещусь уже несколько минут, и от этого настолько пересыхает в горле, что я вновь тянусь к содовой. Если бы я только знала, что здесь Баки… Черт! В Бруклине все было значительно проще!       Увы, еще оттуда повелось так, что братец настолько считает Барнса частью семьи, что давно уже перестал предупреждать, когда они тусуются вместе, и теперь я влипла. Увязла настолько глубоко по уши, что, наверное, без посторонней помощи не выбраться. Да и она сгодится только на похороны. Я официально в дерьме…       Барнс молчит и улыбается. Улыбается так добродушно, что кровь стынет в жилах. Это не та улыбка, которая спасает котят, лечит разбитые сердца, дарит надежду на мир во всем мире и зажигает звезды в глазах. Это убийственный опасный оскал, который несет предупреждение. Вполне очевидное. Мне крышка.       Стиви, будто почуяв, что оставаться с Барнсом наедине — это последнее чего мне сейчас хочется, и я лучше займусь сексом с больным чумой, срывается с кресла и несется в коридор, сообщив, что ему срочно нужно сделать телефонный звонок. Снова секс по телефону с Пегги. Я бы закатила глаза, если бы пристально не следила за Баки. Но я даже забыла, когда в последний раз моргала, вот честно.       Я тоже поднимаюсь с места. Мои шаги плавные, такие неспешные, словно я в замедленной съемке, но на самом деле это способ обмануть хищника, с которым я осталась наедине. Есть не делать резких движений, он ведь не накинется на меня, верно? Так гласят учебники, кажется. Но в то же время я знаю, что в ужастиках это мало кого спасает…       Улыбка Баки становится шире. Я начинаю переживать, не сводит ли у него уже щеки настолько источать благожелательность, и когда наконец он снимет эту чертову маску.       Его хватает еще на секунду, не больше.       — Куда это ты собралась, киска?       Он подпускает меня почти что к двери, дает ложное ощущение превосходства, почти что победы вперемешку со свободой, и тогда бросается ко мне. Настигает так молниеносно, будто под ногами лед, вовсе не ворсистый ковер, и я теряюсь, осознавая, что уже прижата к стене, а спасительный выход из комнаты вроде бы близко, но недоступен, ведь Барнс упирается ладонями в стену по обе стороны от меня, блокируя любую возможность сбежать. Уверена, он проделывал это миллион раз с другими, более жаждущими его внимания, со мной это впервые. Сердце уходит в пятки, бухает там мини-землетрясением, от которого подрагивают колени, и это вовсе не придает мне решимости. Вообще ни капли.       — Кхм… У меня содовая закончилась. Хочу принести еще. Тебе прихватить что-нибудь из холодильника? — лепечу я, не имея никакого ресурса на едкий ответ. Ну и где моя хваленая, обретенная за годы подколов и гнусных шуточек, способность огрызаться ему, когда она так нужна, а?       — Да, — соглашается он. Неспешно облизывает губы, чуть морщится, когда языком задевает ранку на нижней, оставшуюся после напряженного рождественского матча, в котором они выгрызли победу. — Например, объяснение, какого хрена ты меня продинамила.       Вот в этом-то и беда. Глупо было надеяться, что он забыл. Что он вообще отнесется к этому спокойно, раз уж так прямо заявил, что жаждет, чтобы я красовалась с его номером на игре.       — Чисто теоретически я ничего тебе не обещала, Баки… — заявляю я уже увереннее. Я готовилась, репетировала, выдумывала отмазки.       — Ты дала мне ложную надежду. Это хуже чем отказ, — возражает он хрипло.       — И выходит, Стиви я продинамила тоже, раз вообще не пришла. Но он почему-то не бесится.       Я подумала, что это решение в духе Соломона, и оно никого не заденет. Ну, я ошиблась, судя по гневу, который плещется в льдистых голубых глазах Барнса.       — Для него ты все еще маленькая сестренка, он простит тебе даже убийство президента, а вот для меня ты давно уже превратилась в проблему.       Ах вот как! Проблема? Я всего лишь проблема? Черт бы тебя побрал, Наташа, с твоей идеей, что Баки со мной флиртует!       Наконец-то я по чуть-чуть обретаю решимость. Сердце бьется уже тише и перекачивает вместе с кровью ответную ярость.       — Да, кстати, об этом… Попахивает извращением, разве нет? Мы выросли вместе, ты знал меня еще ребенком, а теперь преследуешь… Это нехорошо, Баки Барнс, очень-очень нехорошо, — заявляю я с насмешкой.       И делаю это зря.       Барнс тут же склоняется ниже, нависает над моими губами, и я забываю, как дышать, отчаянно пытаясь вспомнить, каковы же на вкус его губы, и как он целуется. Но память о том вечере как осенний туман — густая и непроглядная, ничего не разглядеть, как бы я в ней ни барахталась.       Медленно сглатывая слюну, я вновь неотрывно слежу за ним, словно это как-то сможет остановить похищение еще одного моего поцелуя. Ну, я надеюсь, до этого не дойдет. Ну правда, хватит уже заниматься подобным, Баки!       — У нас разница в полтора года. Не сказал бы, что это критично.       — Ты превратил мою жизнь в ад, Барнс, не рассчитывай теперь на мою благосклонность.       Его тяжелый раскаленный, несмотря на мятную прохладу от леденца, выдох с нотками мандариновой «Фанты» прокатывается по моим губам, по щекам, распаляя их сильнее, проникает под кожу. Не то чтобы я этого хотела, просто так получается, что от него я начинаю таять, будто вовсе не принадлежу себе.       — Я пытался привлечь твое внимание. Всеми доступными способами.       Это не очень-то смахивает на извинения. Я хмурюсь, понимая, что, вероятно, никогда их не получу, и лучше не рассчитывать на это. Не отравляться ложными надеждами, как это сделал Барнс.       — И что теперь? Просто забыть об этом? Притвориться, будто все в порядке? Да никогда! — едко бросаю я ему просто в лицо. Даже ослабевшая, неожиданно разомлевшая от его близости, я все равно не собираюсь сдаваться и закрывать глаза на то, что было раньше.       — Ну, ты хотя бы можешь попытаться сделать это. Праздники — время прощения. Подумай об этом на каникулах, — приказывает Барнс.       И на один миг, короткий миг колеблется, словно раздумывает, целовать меня прямо сейчас или с этим можно повременить.       — Под твоим надзором, да?       Ведь это очевидно. Он поедет домой с нами. И будет тусоваться вместе со Стиви каждый день, то есть я вынуждена буду сталкиваться с ним ежедневно и дальше, только если не начну прятаться от собственного брата, что, в общем-то, невозможно, учитывая, что мы заложники родительского дома вместе.       — Я никогда не выпускал тебя из виду, киска. И теперь не собираюсь этого делать.       Баки обрушивает на меня это признание и отступает за миг до того, как в комнате снова появляется Стив. Ага, значит, они с Пегги просто болтали, раз он так быстро освободился. Не то чтобы от этого мне стало хоть капельку легче.       Он не сразу обращает внимание, что что-то не так. Бросает взгляд на Барнса и переводит глаза на меня. Морщит лоб недоуменно. И спрашивает:       — Чего ты такая красная?       — Приступ аллергии, — огрызаюсь я, рассерженная, что не удалось привести себя в чувство раньше, чем брат вернулся.       — На что? — Стиви еще больше обескуражен.       — Очевидно, что на меня, — смеется Барнс. Теперь его улыбка уже не такая угрожающая. Но она все еще режет меня без ножа.       Стиви минуту переваривает услышанное и, горько вздохнув, качает головой.       — Вы никогда не поладите, да?       — Ну почему же? — взгляд льдистых голубых глаз вонзается в меня, и дыхание снова подводит. — Я думаю, мы уже на пути к этому, правда, милая?       Я поднимаю средний палец и Баки взрывается хохотом. По коже расползаются морозные мурашки. От осознания, что раньше я бы решительно и ни секунды не задумываясь ответила «нет», а сейчас это короткое хлесткое слово не срывается с языка вот так просто. Барнсу удалось породить во мне смятение и сомнение. Спустя все эти годы мучений. Чертов ублюдок! Я уже предчувствую, что праздники превратятся в больший ад, чем я могла себе представить.       Ах да, и теперь мне, кажется, следует остерегаться омелы...