Перевернутый рай

никому или некому — вот в чем разница. не сложилось ни дружбы, ни псевдо-любви. знаешь, бесит, когда с тобой просто играются. так что лучше, пожалуйста, отвали

Flashback Сквозь тонкие стены университетского общежития я слышу, как громко ударяются тела о простыни. Они поют мне симфонию измены. Изломано, изрезано доверие. Оно стекает кровавыми потёками по стенам души. И как я оказалась в этой глуши? Т-ш, не спеши, не сжимай виски, нет, не так сильно побелевшими пальцами, прекрати ногтями кожи касаться. Как. Можно. Было. Так. Облажаться? Дыши ровно, открой глаза, не поддавайся. Не паникуй. Это лишнее. Ненужное. Давай, сохрани такт дыхания под звуки падающей одежды. Под падающие звезды надежды. Той самой, которая умирает последней. Но во мне она сдохла первой. Слабой оказалась стервой. Смотри в зеркало напротив, о Боже, как же противно. От самой себя, надутой идиотки, и сейчас, прямо сейчас, легче съесть капроновые колготки, нежели выйти из маленькой ванны навстречу губительной реальности. Отшвырнув все давящие снасти, отодрав с кожей защитный кокон. На кой-вообще нужен он? Если в нём сотни трещин? Ещё одна из ряда жалких женщин. Прискорбно. В этой роли мне неудобно. Я всё ещё слышу тяжелое дыхание, рваное, шуршание смятой простыни и тихое шептание. Истерика застряла где-то в желудке. Нет, девочка, ты в порядке. Сердце слева бьется, разгоняет кровь по венам, руки не дрожат, ноги не подгибаются, глаза сухие. В порядке. Душно. Почти до потери пульса. Интересно, это осознание играет со мной в игру или рубашка действительно давит на шею? Пальцы не сгибаются, а мне не улыбается умереть от самовнушения. Самоудушения. Пуговицы слетают с белой ткани, пачка сигарет на тумбочке у сортира так и манит. Бело-синий коробок отравы. И почему-то не вижу другой отрады. Как раз, то, что нужно. Нежно и бережно. Раньше? Раньше я бы никогда не взяла в руки эту дрянь, капля которой убивает коня. Скривилась от одного упоминания, аромата женских сильных духов с запечатленным стойким душком никотина. Необратима, говорят, эта пагубная привычка необратима, но я уже обречена. Обломана. Не собрана. Потеряна, не найдена. Ирония. Она улыбается в тридцать два зуба, ликуя, макая меня с головой в осколки моего «рая». Перевернутого рая. Лицо раня. Сердце раня. Душу… Душу? Она как решето. Это даже не смешно. Только больно. И пахнет солью. Моих не пролитых слёз. Несбыточных грёз. По хребту мороз. Всё, кажется, катится под откос. Нажать кнопку «сброс» и расслабиться. Всё сладится. Поправится. Забудется. Дверь раскрывается. На пороге целуются. А мне не сунуться. Силы иссякли, ноги обмякли, пожалуй, посижу. Посмотрю на этот театр. Всем бы такой талант, которым ты обладаешь. Охреневаешь? О, право, не надо. Мне впадлу что-то объяснять. Мне, увы, сейчас нелегко соображать. Сигарета вкусная. Горькая. Тёплая. Мягкая. Сладкая для моих лёгких. Хрупких. И выжечь бы всё на корню, чтобы не прокручивать отрывки фраз сотню раз, как пулей, не в бровь, а в глаз. — Инга? — Моё имя — игла. В аорту. Все из-за этого проклятого голоса. Это как схватить за шею, вниз, шлепком на землю, прямо из космоса. — Эй, что тебе не хватало? — Медленный выдох, дым в воздух, лишь бы глаза не слезились. Лишь бы не видеть эти лица. Обнажённые участки тела. Лишь бы предложения прозвучали смело, без задержек и банальностей. Чтобы больше колкостей и меньше слабостей. — Я не понимаю… Как ты мог говорить «моя хорошая девочка», а потом совершить это… — Бычок, стиснутый в между указательным и средним, стал моим указателем. — Из-за секса? Я что, в каком-то треклятом, паршивом, дешёвом фильме для подростков? — Серьёзно, Костя? Ты хотел трахаться с ней, а на ужин приходить ко мне? Мы что, в каком-то дебильном сериале? Ты хотел ловить кайф с ней, а в губы целовать меня? Нет, стой, ничего не говори… Не надо оправданий. — Инга, малышка, послушай… — Закрой свой поганый рот! Малышка… Боже… — вставать, кряхтя, нет, не от боли, от усталости. Голова разрывается, всё путается, а мне хочется попрощаться. — Просто, Костя, иди на хуй, — маты? До этого дня ни разу. Упала? Понизила планку? Плевать. Не отрывать пятки от пола, удаляться к выходу. Шурша остатками гордости. Этого не вынести, надо просто пережить. Переплевать. Переорать. — Это всё ты, — мужской голос, стреляющий мне в спину. Будто дыр в моих крыльях недостаточно, надо их оторвать с корнями, чтобы на лопатках только шрамы. — Ты и твоё чёртово правильное поведение. Твои завтраки, обеды и ужины. Конченные смс и звонки с дебильными вопросами обо мне. Вместо походов в кино, рестораны или клубы домашние вечера со скучными книгами в обнимочку и целомудренными поцелуями в лоб. Ты идиотка, что ли? Ты хоть представляешь, насколько меня бесили эти разговоры «по душам». В каком мы веке, очнись, алло?! Какая свадьба? Какие дети? Дача за городом? Ты действительно думаешь, что это возможно? Ты думаешь, что хорошие девочки встречают принца? Не смеши. Я всё думал, когда ты откинешь эту маску, наденешь сексуальное белье и покажешь мне свой ад. Но нет… Ты надевала свою убогую пижаму, улыбалась и шла спать. Дура. Столько пустых слов. Он не узнал меня, не понял ни на йоту. — Проваливай давай, мне похую. Хорошо даже, что так вышло. Не буду париться насчет того, что тебе сказать, как тебя послать на все четыре при этом не попасть под шквал розовых соплей. Тебе вообще повезло, что я снизошел к такой… замухрышке. Почему я остановилась? Нашаривая в кармане злосчастные сигареты. Смешок, который обронила так неосторожно та девица. Что же… Зря. — Замухрышке, что-то там про сексуальное белье и… Зажигалка чиркает, и звук этот мне нравится больше, нежели тон своего бывшего любимого. Триста шестьдесят пять дней в кубе потерянных, диких, упущенных. Самое ужасное из всего этого. — Прости, прослушала. Просто думала, как быстро я доберусь до дома и выкину все твои грязные шмотки. Взд-о-о-р. Затяжку поглубже, и проблемы отходят на второй план. Жить так намного легче. Правильнее? Нет, но легче. — Константин Сергеевич, неужто вы, по глупости своей, решили, что попали в мой рай? О нет, это было даже не чистилище. Просто ты слеп, наивен и глуп. Но в одном, только в одном, прав. Мне нравится курить? Нет, мне нравится чувство, которое испытываю, держа в руке сигарету. Неправильно. Но почему на языке вкус свободы? Вот, что имеет значение. Свобода от ограничений. От рамок. От граней. — Я покажу тебе свой Ад. Только не забывай этот день, ладно? Не смей. Ах да, я таки вспомнила твою подружку. Это Кристина Архипова из третьего? Да, да, точно, припоминаю. Это ты распространяла сифилис год назад? Краков, дорогой, советую провериться. Дверь не закрываю. The end flashback — Ну так что, Краснова, ответишь мне? — этот самодовольный тон действует на нервы. — Ты платишь за кофе, а не за мои откровения, Гордон. Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Да, определённо. Я хочу, чтобы ты почесался своей щетиной о тыльную сторону моих бедер. Чтобы вылизал меня, как кошка-мать новорожденного котенка. Хочу… Но… — Я дам тебе всё, что пожалеешь, малышка, только расскажи, как прекрасный ангел стал демоном, — хриплый смех вырывается откуда-то из желудка. Из пустоты залитой третьей чашкой горькой жидкости. Никакой милости к собственному организму. Да и плевать. — Прости, милый, но тебя это не касается, — ты дергаешь меня за запястье, усаживая на свои колени, прижимая сильнее, забирая свободу действий, и всё для чего, м? Для того, чтобы посмотреть в мои зрачки. Глупость. — Слушай, Гордон, сидеть на твоем члене через одежду уже не так весело, как было раньше. — О, прошу, Инга не надо этих твоих похабных фразочек. Я же знаю, нет, не так, вижу, чувствую, что эта твоя вторая оболочка приелась, пытается стать твоей новой кожей. Но где-то там, внутри, аромат другой женщины. Её-то я и желаю. Её и хочу. Каждый раз прямой взгляд этого мужчины вызывает дрожь по хребту. Бессознательную. — Обойдешься. Козёл. — Я видела, как ты вчера трахал в машине какую-то тёлку. Так что твоему альфе не стоит дожидаться верной самочки. Будьте реалистом, Денис Викторович. — Инга Александровна… Я всегда добиваюсь своего. Ты всегда водишь меня за нос. А после уходишь, улыбаясь победе. Напыщенный ублюдок. Я всегда не успеваю крикнуть тебе «болван», прежде чем ты закроешь стеклянную дверь кафе, садясь в шикарный Мерседес. Но сначала… Сначала ты целуешь мой лоб. Зная, конечно, зная, как это безбожно меня бесит. Как это меня безбожно бесит. Как бесит, до скрежета зубов, что ты появился в моей жизни. Человек, который впервые захотел не мой ад, а мой рай. Мой перевернутый рай.