Перевернутый рай

Держи одним только взглядом людей за горло.

— Краснова, что скажете? Сухой голос, который обращается ко мне, заставляет поднять голову из скрещенных рук и постараться выглядеть хоть немного осведомленной. Нет, я слушала и даже слышала то, что хотел нам донести этот всегда опрятный, миловидный мужчина средних лет. Его костюм-тройка гладко выглажен, хоть на безымянном нет и никогда не было золотого кольца. Ретро-очки на кончике горбатого носа и впадинка между вечно нахмуренными бровями. Выцветшие серые глаза устремлены прямиком в мои зрачки в ожидании затянувшегося ответа. Раньше я была в числе его фаворитов, сейчас же он громко цокает и качает головой, сетуя, что пропала ещё одна душа. Банально, конечно, но ничего не поделаешь. Возможно, он прав. Преобладая над желанием широко зевнуть, я ещё раз прокручиваю слова внутри сознания. Мужчины и женщины, женщины и мужчины — этот вопрос никогда не получит своего ответа. Эта проблема никогда не найдет своего решения. Господи, словно кость в горле не выкашлять. Я искажаю мимику в гримасе полуулыбки, чтобы вернуться взглядом к преподавателю. Он уже постукивает пальцами от нетерпения, впрочем, не замечает этого. Философия — простое слово, но сколько смысла. Сколько граней, сколько неизведанных краев, моря и океаны, коих не переплыть. Либо тело сгорит, либо душа успеет остыть. — Что я думаю о взаимоотношениях женщины и мужчины? Роль каждого в жизни? Каковы их позиции? О, поверьте мне, многоуважаемый Семен Петрович, вы не хотите этого слышать. Не хотите правды, от которой сами прекрасно убегаете. Иначе почему ваши пальцы наги? В доме нет женщины, а в жизни уюта? Да, потому что вы и сами всё прекрасно знаете. Потому что этот чёртов Мир сошёл с ума. Как-то больше по инерции, нежели обдуманно, я тянусь к карману, чтобы нащупать злосчастную пачку бело-синих. Сейчас бы черкнуть зажигалкой, почувствовать волну тепла ближе к носу, но… — Я думаю, что люди — бесят. От своей напыщенности, наглости и при этом безграничной глупости. Независимо от стати, вероисповедания или нации. Бесят. От того, что желают взаимоисключающие вещи. От того, что своими действиями сокрушают святое. Вводят в норму аморальность, животные правила. Всё на чистом рефлексе. На одном праве — удобства. Мужчины, быстро сдирая очередную тряпку, ими же купленную, своей любовницы, грезят о том чтобы их жена, невеста, подруга оставалась верной, будто бы у них есть на это право. Приходя злыми, усталыми, с гневными мыслями, они ждут, что женщина встретит, словно собака, улыбаясь и вертя хвостиком, рада лишь тому, что он вернулся. Скидывая с себя ответственность вместе со штанами, они думают, что всё сойдёт им с рук. Уходя утром без предупреждения, приходя с рассветом пьяными, помятыми, они не желают вопросов, они желают покоя. Тем временем женщина ждёт, ждёт и думает. Что сделала не так? Как так получилось? Почему? Дело во мне? Снова и снова, пока не начнёт литрами испивать кофе, вино или курить, будто никотин что-то исправит. Но это вредит лишь ей. Сжигает себя отравленными мыслями. Она расстраивается, плачет, кусает пальцы, сжимает кулаки, с силой дёргает волосы. А потом вдруг приходит в себя. Одевается, красит губы, берёт чемодан и уходит. После она станет прекрасной матерью, воспитает свою дочь в лучших традициях плохих девочек, чтобы не повторяла ошибок и не попала на минное поле, а если родится малец, то ему привит любовь к женщинам, истинную, редкую, оттого-то ценную. Замкнутый круг, профессор. Тишина, которая повисает в аудитории, совсем меня не беспокоит. Часы показывают, что пара закончится через пять минут и пора забрасывать в сумку конспекты. — Браво, Краснова, весьма интересная позиция. Смею предположить, точка зрения подкреплена определёнными наблюдениями или же… собственным опытом? Не спешите удалиться, дорогая моя Инга, ведь ответы на поставленные вопросы и ещё некоторые я жду на семинаре, на котором, как вы уже знаете, будут возможные спонсоры и старшекурсники в лице слушателей. Свободны. Краснова, подойди. Может ли быть что-то хуже действа, именованного семинаром для больших шишек бизнеса? Это дерьмо каждый год меня бесило. Ведь невооруженным взглядом видно, что кошельки, набитые баксами, приезжают в университеты ради молоденьких студенток, а не ради финансирования будущего их страны. — Почему я? Вопрос сам срывается. — Потому что твой хриплый, прокуренный голос влияет на массы. У Семена Петровича никогда не было проблем с чёрным юмором. — Сарказм здесь неуместен. Что я скажу? «Послушайте меня, дамы и господа, будьте добры уделить хотя бы минутку перед тем, как потрахаться с моими сокурсниками?» Или вы ждёте, что начну распевать дифирамбы на столь глубокую тему, подкрепляя личным, чёрт его дери, не самым приятным опытом? Будем молиться Господу на совесть зажравшихся дядь? Ну уж нет, увольте. Давайте как-то без меня. Профессор устало вздыхает, снимая очки. Он садится на край стола, в своём привычном движении разминая большим пальцем лоб. Молчит примерно минуту, чтобы сказать то, чего я вообще не ожидала. — Нет, Инга из всего потока выступаешь именно ты по одной простой причине. Этого захотел Гордон Денис Викторович. Не знаю, как, почему и зачем, но он чётко дал понять, если его желаемая студентка не будет читать лекцию, значит ни его, ни его влиятельных товарищей на аудиенцию ждать не стоит. Никогда. Ясно? Поэтому, ради всего святого, прошу. Подготовься как следует, от этого много чего зависит. Хорошо? Мне бы сейчас пробить головой одну стенку от злобы. Просто впечататься, подстать барану в новые ворота. Взвыть волком или тупо по-человечески заорать громким матом. Что за идиотизм? Меня хватает на то, чтобы воздержаться от красочных высказываний. — Я ненавижу ответственность. Особенно ту, которую на меня возлагают люди, особенно которых я мало-мальски уважаю. Поэтому постараюсь просто не опозорить ваше честное имя. И… не знаю почему, но мне хочется, чтобы вы знали… Между мной и Гордоном ничего нет. Он даже не друг… Как-то так. Простите. Быстрым шагом уходить из помещения, прикуривая сигарету, при этом набирая номер, не сохраненный в списке контактов, но выученный наизусть. Сукин сын, каков же ублюдок. Гудки слишком длинные, длиннее моего шаткого терпения. — Я всё ждал, когда же ты наберёшь мне, красавица… На заднем плане слышатся женские голоса, тембр которых совсем не схож с теми, официальными, офисными. Затяжка глубокая, до самых пяток наполняет меня сизым дымом. Как же это мнимо, придумывать что-то себе. Так умеют только «хорошие девочки». Так раньше умела я. А сейчас? Сейчас мне хочется рассмеяться на причмокивания, так неуместно попавшие в динамик сотового. — Слушай, Гордон, только внимательно, ладно? Оторвись от своих подстилок и вслушайся в мои слова. Вникай. Помнишь встречу в кафе? Ту, в пятницу утром? Это была наша последняя встреча. Отнюдь, если решишь, что имеешь какое-то дебильное право делать что-то без ведома других, вспомни, что ты всего лишь очередной зажравшийся сучонок, у которого нет ничего, кроме грязных денег. Слышишь? Такой же мелкий, эгоистичный, с припадками тирана кусок дерьма. Жду тебя на семинаре, приводи подружку, вдруг её айкью будет немного выше, чем у инфузории туфельки, и она поймет, с каким иродом связалась. Адьёс, товарищ! Этот абонент послал тебя нахуй. Тяжело дыша, дойти до своего подъезда, подняться и выкурить всю пачку. Запить это вчерашним крепким чаем и лечь спать. Это всё, что я могу, перед бессонными ночами и подготовкой к этой вселенской несправедливости. А ещё… Ещё мне не хочется думать, почему так сильно зацепил поступок Гордона. И что болит больше его поведение, которое зудит между лопаток или голоса тех сук, которые скрежещут в глотке.