Перевернутый рай

Все наши улыбки, как с черного рынка.

Холодно. И запах хлорки замораживает вздохи. Во рту сухо. Хочется прокашляться. Вены проткнуты иглами, а штуковина, зажимающая средний палец, раздражает. И это пиканье, Господи, будто молотом по нервной системе. Неприятно. Морщусь. Разлепить глаза и облизать пересохшие губы — единственное желание, которое я сразу же исполняю. Белый потолок, серые стены, непонятные узоры. Выдыхаю, длинным потоком выпуская углекислый. Сажусь в постели через твёрдый, чёткий мат, как же болит всё внутри. И пить, хочется жёстко пить. Измученным взглядом искать чашку воды и наткнуться на букеты цветов, корзины фруктов и маленькую замшевую коробочку. Бордовая. Мой любимый цвет после чёрного. Откуда-то наплывает желание ощупать себя на предмет целостности. Блуждаю холодными пальцами по лицу, по шее, за рёбра — вроде всё на месте. Но… Странно как-то и тихо. Очень тихо. Откинуть белоснежное одеяло и обнаружить больничную пижаму. Светло-голубую, рубашка на липучках и штаны на резиночке. И носки. Белые с котиками. Чёрными. Котиками. Мои носки, которые я надеваю дома. Только дома. Только наедине с собой. В приступы честности и слабости. В полной темноте. Что случилось? Помню семинар, помню, как смотрела на него, прямо в глаза, помню, как руки Гордона спасли меня от соприкосновения с полом и волн боли. Чёрт. Подушечками массажировать виски и хмуриться. Обморок? Я? Со мной? Чёрта с два. — Проснулась? Вздрагиваю сидя. Голос Гордона как транквилизатор. Успокаивает. И будоражит. Он снова рядом, снова держит. Дверной скрежет и рядом с широкоплечим Гордоном в палате еще и мужчина средних лет, видимо доктор. Точно доктор. На шее висит бейджик, ламинированная часть которого заправлена в нагрудной карман. Лекарь смотрит изучающе на меня, после на Дениса, снова на меня и хмурится. Поправляет очки, опускает карточку с бумагами, прячет в карман ручку. Мне это не нравится. Эта затянувшаяся тишина, нет, пауза будто в предвкушении диагноза. Как если бы решалась судьба. Или казнь. Или, да, это как сидеть и ждать приговора «виновен — оправдан». — У меня рак? Вырывается. Почему-то голос дрогнул, а тело покрылось мурашками. Бело-синие всё-таки исполнили свою роль? Иронично даже, смешно. — Нет. — Гордон подходит к моей кровати, но не садится, только берёт в руку бархатный коробок с деревянной тумбочки. — Говорите, док. — Мне кажется или он злится? Нет, это не просто злость, это злой страх и грусть вперемешку с усталостью. Довела. — У Вас было лёгкое недомогание в последние дни? Может, вам хотелось больше спать? Есть? Или, может быть, общая слабость? Сужаю глаза, подозрительно косясь на мужчину. — Ну-у. — Мысленно возвращаюсь к прошлой неделе. Норма в четыре-пять часов сна больше не казалась такой исполнимой задачей. Меня не поднимал с кровати будильник и звонки. Я просто просыпала гудки. А когда вставала, было уже бесполезно что-то предпринимать. Потому что привычные четыре часа превращались в десять. И слабость была жуткая, необъяснимая, списывала на авитаминоз или передозировку Гордона в собственной крови. А еще холодная дрожь вниз по хребту, даже плед не помогал согреться. Я хмыкаю, вспоминая, с каким усердием топила симптомы в горячем горьком кофе вприкуску с плиткой шоколада и с сигаретой. А эти надоедливые мысли? Что озноб может прогнать только один мужчина, как раз этот, что сверлил дыру в несчастном коробке? Ха, да, за прошлую неделю маразма и болезненности было больше, чем за последние месяцы. — Слабость и сонливость — да, в основном моё обычное состояние. Ручка в кармане врача хрустит и ломается — это я поняла по характерному звуку, однако лицо мужчины не выражало ничего, кроме застывшей дипломатичности. Только в карих глазах праведная злость. — Я не буду спрашивать, хорошо ли вы питаетесь, юная леди, анализы и так подтвердили истощённость организма… — сСнова тишина, мне кажется, человеку просто нужно время, чтобы сделать вдох и сдержаться. Отчего такое впечатление, что он желает надрать мне мою тощую задницу? Как будто я врезалась в его тачку на скорости 250 км в час. — У вас не рак, — снова повторил док. — Ваш внезапный обморок, недомогание и прочее связано с угрозой выкидыша. Выкидыш. Это слово ломает мой череп, как молоток — грецкий орех. На какую-то долю секунды, почудилось, что я потеряла слух, обоняние и зрение. А ещё показалось, что время остановилось, а воздух сжался вокруг меня. Выкидыш. Душно. Я заламываю пальцы, потирая глаза до красноты, и нос так нещадно щиплет. Защитная реакция, что ли? Выкидыш. Ради всего святого, я беременна? Беременна? Я? И у меня будет малыш от… — О Боже… — дурные слёзы сами как-то непрошенно скользят до подбородка. Стоп. Угроза выкидыша, но ведь… — О господи, мой… — Глотай чёртов ком, Краснова, глотай его сейчас же. — Мой ребёнок, он ведь… он…  — Руки машинально сами ложатся на низ живота, а я отчаянно прислушиваюсь к самой себе, будто от этого зависит моя грёбанная жизнь. От ещё одного сердцебиения внутри. Вскакиваю на ноги, пошатываюсь, находя предплечье Гордона. — Пожалуйста, Денис, скажи что с ним всё в порядке, умоляю, скажи, что с нашим малышом всё в порядке.  Кислорода так чертовски не хватало, чтобы сказать, нет, чтобы действительно уповать на то, что я не убила его своими действиями. — Не знала, я же не… — Второй обморок сам находит меня, будто бы толкая в объятия мужчины, чьё опешившее лицо я видела, пожалуй, впервые в жизни. Легкие прикосновения к моим щекам заставили сознание вернуться в реальность. А с сознанием — эти мысли, мысли о том, что я могла потерять нечто важное. — Вижу, я ошибся, — тихо произнёс док. Поразительно, его карие больше не казались такими холодными, теперь взгляд лекаря был более тёплым и понимающим, будто бы другой человек стоял подле кровати. Кровати, на которой сидел Гордон и бережно держал меня. — Угроза действительно была, но если вы возьмёте себя в руки, начнёте правильно и регулярно питаться, принимать витамины, которые я вам уже прописал и, конечно же, бросите курить, то всё будет более, чем в порядке. А пока отдыхайте. Закрывая за собой дверь, мужчина неожиданно остановился, обращаясь к Гордону: — Денис Викторович, я прощу прощения, что оскорбил вашу женщину. Был неправ. — Щелчок. — Твою женщину? — Поразительно. — Мою, — подтверждает Гордон, будто не замечая моего шока. — С какого перепугу? — дергаюсь, пытаясь встать, но мужчина крепко держит меня за руки, прижимая к себе. — С такого. Ты моя, Краснова, нравится тебе или нет, ты носишь моего ребёнка и, о боже, Инга, я просто люблю тебя, ладно? — Плохая девочка во мне, как движущая сила, как лучшая самозащита, вскипает и вопит. — Любишь? Сколько раз за всё время нашего знакомства ты мне изменил, чёртов ублюдок. Не смей говорить мне о лживых чувствах, и это мой ребёнок, понял? Без предупреждений Гордон плавно и бережно опрокидывает меня на спину, нависая сверху. Его взгляд не бегает, а чётко смотрит в мои глаза, плотно сжатые губы, и эти желваки, господи, эти острые углы. — Ни разу. — Была ли у Вас когда-то уверенность в том, что человек не врёт на все двести процентов из ста? Абсолютная, железобетонная уверенность. — И ты моя, Инга, ты сама это знаешь, ты моя, и мне плевать, кто там и когда ранил твои первые девственные чувства. Ты моя. Если посмеешь ещё думать о нём, я найду и убью его, если будешь сравнивать нас, я найду и убью его, слышишь? А ты моя. Еще с первой встречи, Краснова, так что будь добра, надень кольцо, пока я буду подписывать документы о выписке, и не заставляй меня ломать твои идиотские стены недоверия к мужской части Вселенной. Я всё равно тебя не отпущу, ясно? Последний раз, чтобы прояснить: ты моя — понятно? Кивни, если да, если нет, то я тебе докажу это тысячью изощренных методов, ну так что? — Кивни, Краснова, просто кивни. И я киваю. — Последний раз, Гордон, я поверю мужчине ещё раз, ещё один последний раз. Держи меня, ладно? Держи меня крепко, потому что это действительно последний раз. Его губы находят мои в легком и нежном прикосновении. — Моя плохая девочка, я слишком долго этого ждал.