Бесцветный

      Ненавистный белый, а как красиво на нем расцветают синяки. Пестрыми фиалками голубовато-сиреневые лепестки вшиваются в кожу, жёлтыми крапинками на сердцевине сходящие гематомы тускнеют, обнажая белизну кожи. Тонкие ажурные вены на прозрачных запястьях пропитываются запахом травяной мази, теряются в бинтах за тугим узелком. На шее красивее всего: налипшие засосы очередного насилия, отпечаток грубой ладони, что виснет ошейником, и стёртые в катышки царапины. С мазохистским удовольствием Юнги давится эстетическим оргазмом, сдирая подсохшую кровяную корочку, и улыбается разбитыми губами своему треснувшему отражению в мутном стекле двери ванной комнаты.       Вода принимает охотно: заливается в ранки на стёртых коленях, по треснувшим рёбрам и сбитым костяшкам. Вскоре розоватая, она оседает маслянистыми разводами на ладонях, лице, скрытом полностью под пенистой плёнкой. Переливается за бортики вместе с отчаянным выдохом, и начинается отсчёт до сдавленных лёгких.       Накипело. Измотало. Но еще окончательно не разрушило.       Юнги всё ещё считает себя нормальным, убеждает, что без боли уже не может существовать и зачастую нарывается до отрезвляющего избиения, а после так легко в пустой оболочке. Он знает и без сопровождения занимает свою нишу в затхлой социальной иерархии, где необычные — дефект, от которого хочется избавиться, как от прыща. Только он человек и появляется снова, когда не ждут, проходит мимо, но мозолит глаза нормальным. Терпит удар после уроков на стадионе и встречает закат, исчезающий за тенью трибун.       Дома ждут только развешанные на холодильнике стикеры и старый кот с оторванным ухом, тревожно посапывающий в кресле, — стабильность. Кажется, Юнги все игнорируют, брезгуют коснуться даже родители, поэтому уезжают надолго без предупреждения, оставив один на один со своим уродством, вбитым в голову с осознанного юношества.       Когда в лёгкие по каплям просачивается остывшая вода, Юнги вскакивает, съезжает по бортику, хрипло откашливаясь. Не сегодня. Дурацкие попытки поиграть в смерть ни разу не увенчались успехом, но и сожаление сходило на нет, отторгались упаковки таблеток, и поезда отменяли будто для него или ещё одной попытки. Существует поверье, где-то далеко за океаном, на другом континенте, такие, как он, после смерти тают в воздухе, словно дымок на несколько секунд зависают в воздухе и стремятся к небу. Красиво на словах. Юнги хотел бы растаять дымом или снегом — неважно. Горело желание наконец закрыть серые глаза, не такие, как у других, и исчезнуть.       Утром по новой: школа, презрение, песок на высветленных ресницах и волосах, запах свежескошенной травы, втёртый в кожу, и плевок под ноги с шипящей кислотой уже не обидного "уродец". Никого не волновал мальчик, спрятанный в скорлупке мешковатой одежды, под которой цвета намешаны радугой, только слухи в геометрической прогрессии росли, подкреплялись и иногда проверялись — насколько чувствительны к свету альбиносы. И приходилось терпеть ржавые пружины, будучи привязанным к какой-то старой кровати на чердаке спортзала, который к полудню заливало едким солнцем. Порой даже смешно было, когда любопытные первогодки протягивали в своих липких ручонках чищенные зубки чеснока, а Юнги не обижался, подыгрывал, начиная чесаться.       Ближе к выпускному году, после очередного слушания идеально выложенных по рельсам нот, Юнги принял решение, может быть, слишком резкое, неуместное, однако хотелось верить хотя бы в карму и повернуть ее лицом к себе. В Сеул уезжал, попрощавшись с собой прежним, оставив забитого мальчишку в старых блокнотах между депрессивных строк. На заднем дворе разжег костер, так и просидев до утра, вдыхая дым догорающего дерева и старых вещей. В руках отколовшийся кусок зеркала, который давно пора было выбросить, но Юнги смотрит в него, печально усмехаясь, и не узнаёт себя нового. С непривычки голова чешется от пробного окрашивания. Ему нравятся бледно-рыжие пряди, спадающие из-под капюшона на подведенные глаза. С ресницами пришлось тяжелее всего, благо в салоне любопытство подавляют и выкрашивают в чёрный, оставив лестный комментарий, пожалуй, первый за долгое время. Юнги начинает нравиться себе. Теперь взгляд приобрёл уверенности и отточенной холодности за тёмно-коричневыми, почти чёрными линзами. Грациозная худоба не выглядела болезненной, и синяки, оставшиеся на белой коже, только подчеркивали хрупкость и невинность, выдержанную жесткой закалкой.       Несколько новых правил по принципу трёх "не": не возвращаться, не вспоминать, не говорить об альбинизме. И, возможно, это работает, когда, сойдя с платформы, Юнги ловит на себе оценивающие взгляды. Разумеется, сие проявление внимания должно холить затоптанное самолюбие, вот только Юнги проблеваться тянет от напускного дружелюбия; гадко от того, что люди слишком зависимы от внешности и настолько прочно в них вбиты стандарты общества, что шаг в сторону может привести к уничтожению.       Тяжёлая сумка наперевес, новенькие кеды и драные джинсы, из которых выглядывают вечно битые колени, Юнги сам не знает, как так выходит, но, сколько себя помнит, пластыри на синих коленках — завсегдашний атрибут. Чуть напускного пафоса, уверенность за тёмными очками, и вот навигатор показывает путь, оповещая спуститься в метро, где на конечной его будет ждать кампус университета. Вообще, поступление далось довольно-таки легко: была то выносливость или упорный труд между самолечением и внушением, что он, Юнги, сможет изменить представление о музыке, пробив категорию k-pop. Мир, не иначе, нуждается в еще одном талантливом композиторе, ну а раз звёзды выстроились в ряд и он оббивает порог своей общажной комнаты, — быть великим переменам.       Видимо, в тот момент, когда дверь открылась, едва задев кончик носа, Юнги поклялся ни за что не вспоминать свою дефектность, потому что за каких-то пять минут, вовлечённый в стрекотание какого-то широкоплечего парня, он ни разу не почувствовал отвращения. Что больше — он отвечал ему, протянул руку и пожал её парню, представившемуся Сокджином. — Можешь называть просто Джин или хён, как тебе будет удобно. А ты, значит, Юнги, да? Такой миленький! — парень суетливо разгребает кровать, предназначенную его новому соседу, извиняясь и заверяя, что на ней никто не спал, а после кидает дурное и дёргает простыню на себя. — Лучше застелим новую. Тебе одно одеяло или два, подушку мягче или твёрже? Вот Хосок любит, чтобы она вообще растекалась по матрацу, как так можно спать, и вообще, зачем подушка, когда есть я? М? Ты ведь не имеешь ничего против моих предпочтений? — Каких?       До того сидевший на краешке стула Юнги чуть привстал, надеясь увидеть под кроватью высаженную травку или гудсы от нашумевшего бойсбенда, на что Джин тихонько рассмеялся и осадил двумя словами: — Я — гей. Хосок — мой парень, поэтому иногда мне придётся просить тебя переночевать у Намджуна или Тэхёна, но, если ты имеешь что-то против, можешь сразу заселиться к ним. Правда, Тэхён больно чудной, и его заскоки мало кто может принять, а Намджун просто Намджун, с ним ты ещё познакомишься — он с твоей специальности, поступил экстерном и учится уже на третьем курсе, хотя ты, кажется, старше. — Я согласен.       На самом деле, такая открытость немного пугала. Может, Сокджин из тех, кому плевать на внешность, раз смог полюбить душу и принять тело парня. В общем, это было смело, однако Юнги еще не готов взамен преподнести свой альбинизм, зато охотно соглашается занять кровать у окна, и, да, одного одеяла будет достаточно. — Вот и славно, — хлопнув по плечу, Джин немного пугается от того, как Юнги повело в сторону, но тот лишь рассмеялся, ссылаясь на утомительную дорогу. — Пойдём, я покажу кухню, и, клянусь, я не выпущу тебя оттуда, пока ты не будешь готов лопнуть.