Бесцветный

      Билеты в Тэгу пришлось сдать, так и не воспользовавшись внеплановыми выходными. Поездку перенесли на несколько недель до поры, когда в универе более-менее утрясётся, а у Чонгука пройдёт прослушивание. Вдруг может, вскоре Юнги станет парнем топового танцора Кореи или другом даже двух, потому что вставило Хосока от эксклюзивного трека Мин Юнги, заложив уши, как при взлёте, но тут-то никакой мятной конфеткой не отделаешься.       С потеплением расцвело, обострились чувства, ударил эндорфин, и появились ласточки под козырьком чонгуковой комнаты и на запястьях распустили чёрно-белые крылья парными тату. Юнги и не предполагал, что увидит Джексона снова, но догадывался, что с Тэхёном их связывала давняя интрижка. На вопрос, почему не с Кимом, Юнги шикнул, весомо хлопнув по плечу, но Чонгук, если и услышал, то сделал вид крайней заинтересованности, пролистывая каталог готовых работ.       Ушли из салона поздно вечером по старому маршруту через набережную, где украдкой несколько фото осталось в памяти телефона. По обыкновению, Чонгук берёт на себя ответственность провести Юнги к общаге, раскрывает зонтик, пусть дождь давно закончился. Трётся о плечо и обнимает за талию, придвигаясь ближе, прячет от прохожих звонкий чмок в щёку за чёрным полиэстером и довольный идёт дальше. Они проходят через радугу и обвисшие крупные капли с чёрных веток, пропускают несколько остановок, решив, что свидание пешком даст время побыть рядом чуть дольше.       Двадцать второе. Юнги считает — это их двадцать второе свидание и каждый раз как первое, хотя бы здесь Чонгук успел обойти Тэхёна, непоправимо уступив тому первый поцелуй и первый секс, разделённый на троих. К слову, об этом не вспоминают, пытались начать далёкими намёками, мялись, но проглатывали, едва с губ срывались звуки. О Тэхёне известно немногое. Не сказать, что Юнги было неинтересно узнать, чем закончился их театрализованный вечер, перед тем как главного героя унесли со сцены, просто так нужно. Слухами донеслось о внезапном академическом и развеялось сплетнями, что Тэхёна спалили с кем-то из преподов, скандал утрясли, разумеется, поэтому королевы университета некоторое время не будет. Юнги не верит, но Чонгуку об этом не говорит, а Чон не смеет позвонить, по легенде их дружбе наступил конец.       Ненадолго Чонгук забегает в аптеку за пластырями для колен Юнги, которые тот бьёт систематически, он уже надеяться перестал увидеть их целыми, а отгородить от асфальта гавайским побережьем ещё не в состоянии. Выходит с зажатым пакетиком под рукой, где явно не только пластыри, а на витамины в картонной упаковке у Юнги глаз наметан — не они. Таких ненавязчивых намёков накопилось достаточно в комоде под нижним бельём. В другой руке Чонгук держит телефон, поджимая его плечом, в то время как поправляет на Юнги съехавшую бини. — Нет-нет, сегодня не могу, извини, — и улыбается ему, Юнги, а не тому, кто на другом конце. Чонгук передаёт пакет, чтобы Юнги закинул его в рюкзак, но перед этим Мин всё же заглядывает внутрь, усмехаясь упаковке супертонких. Ах, его мальчишка забавный, отгораживает от лишнего миллиметра, искупая вину чертовски мило. — И не надейся, — застегнув молнию, шепчет Юнги в незанятое ухо и отпрыгивает прежде, чем Чонгук догоняет суть облома. — Ну, хё-о-он, — жалостливая мордашка и ни капли сочувствия в ответ, только виляющий удаляющийся зад, за которым спешит Чонгук. — Нет, это я не тебе. Да, с Юнги…       Настигнуть Юнги удаётся во внутреннем дворике, качающимся на качелях. Есть в этом доля умиления, и проказливая улыбка становится шире, когда Чонгук, спрятав телефон, подходит сзади, обхватывая поперёк живота. Остерегаться некого, да и не сильно они стесняются, впрочем, всякий стыд растеряли по пути, пока шли по жёлтому кирпичу. Трудности не сказочной дороги остались заперты в памяти и не оглашаются, чудовища зарыты, очки сняты, посему обманываться нечем. Приобрели, кого хотели, отторгнув чуждое, словно опухоль, немного запоздало, однако без вмешательства и стерильных палат. — Не помню, чтобы в детстве катался на качелях. Подтолкнёшь?       Чонгук не спрашивает, почему его лишали маленькой радости. Разве существует хотя бы один ребёнок, который не пытался задеть крохотными ножками облака, не воображал, как подлетает к солнцу, и не щипал листочки с обвисшей ветки сливы рядом? Существует, видимо, ребёнок внутри взрослого парня, которому некоторые вещи приходится переосмыслить, держась за руку своего вдохновителя, музу, что расправляет крылья и творит с ним немыслимые вещи. Чонгук и представить не может, во скольком он у Юнги первый и безоговорочно единственный. Вечерний поезд и чуткий сон на плече, одна кровать в гостиничном номере за городом однажды на выходных. И, сидя ночью на пляже, Чонгук вообразить не мог, что однажды увидит мифическое существо, нимфу или сирену, чья кожа будет светиться в лунном свете, а после отпечатается на нём прозрачными касаниями и колючими песчинками на ладонях. В Сеуле ночь — формальность, немногим темнее дня на оживлённых улочках, зато в спокойных закоулках, прорезаемых скрипом качели, можно словить серебристые блики сквозь высокую крону цветущего каштана. — Тебе не стоит отказывать друзьям из-за меня, — Юнги тормозит, поднимая пыль в вытоптанной ямке под ногами. — Ничего не случится, если я лишний раз сыграю с Джином и Намом в «Манчкин». — Чимина бросила девушка, застала за изменой, — поясняет Чонгук, подсаживаясь к Юнги на краешек доски. — Ну, я бы на её месте не повёлся на его красивую мордашку, обычно такие пользуются своей внешностью, как пропуском. Что? — укоризненный взгляд выжигает из Юнги объяснения. — Я не могу отрицать факт, что Чимин красивее обезьяны, ты, кстати, тоже. Ладно, я должен сказать, — Юнги втянул воздух сквозь зубы, выдохнув писклявым голоском, — так вот как мальчишки решают проблемы. Теперь нам выводить его из запоя? — Да нет, — усмехается Чонгук, — напротив, он рад. Да ладно, неужели тебе не интересно, с кем? — Фу, сплетница, — морщится Юнги и спрыгивает с качели на дорожку, выводящую из двора. — Пойдём. — Куда? — К Чимину, конечно, — фыркает Мин, — баба в тебе теперь спать не сможет. — Ну, хё-о-н, — догоняет Чонгук, перекрыв собой дорогу через свод арки, за которой пробивается свет фонарей и проезжающих автомобилей. Силуэт распадается в зажжённом электричестве, собирается заново под толстовкой и вжимает Юнги спиной в холодный бетон девятиэтажки. Заигрывает, слизав пульс с бьющейся венки на шее, и подсаживает себе на бёдра, требовательно смяв ягодицы. — Повтори.       Юнги стёр кожу на лопатке, когда Чонгук в порыве воспетой страсти приложил его к стене чуть сильнее, а теперь выслушивает нытьё, вжимая палец в дверной звонок квартиры Чимина. Капризная малютка, не больше, умилялся Чонгук, ну не может Юнги сурово злиться, не к его лицу морщины на переносице, как у взбешённого пса. Кот. Какую бы гадость не сделал, всё равно оказывается зажат в тисках горячо любимым.       Чимин показывается потрёпанным воробушком в полосатом халате, съехавшим на плечо, и Юнги, подговорённый ревностью, пнув Чонгука по щиколотке, шепчет тому на ухо, пока они проходят в прихожую, чтобы перестал пялиться, у него, между прочим, ключицы лучше. — Извини, что с пустыми руками, — бросает Чонгук из комнаты в кухню, а сам осматривает разбросанные пустые и кое-где закрытые коробки, замечает дорожную сумку у кровати и развёрнутый шкаф. Юнги садится рядом с аптечкой, туго заполненной спреями от насекомых и противоаллергенными таблетками. — Далеко собрался? — Можешь поискать в гугле расстояние от Сеула до Джакарты, а затем в Чимахи, — Чимин приносит кроватный столик, но ставит его на пол, раскладывая закуски. — Давно хотел заняться чем-то полезным, но эта истеричная дура не давала и шагу ступить, будто сыночка воспитывала: утром к универу доведёт, вечером из студии забирает. К тому же, готовит отвратительно. Будете? — протягивает солёную сырную соломку, и Юнги вроде как соглашается, но Чонгук не даёт взять, берёт сам и кормит с руки. Раздражает, однако Чимин не против, а в мальчишке чертята стирают ноги сальсой, глядя, как Юнги мечется от «убери свои чёртовы руки» до «покорми меня, папочка». — Чонгуку не терпелось узнать, с кем она тебя застала, — вредно переводит стрелки, ставя парня в неловкость, но, судя по загоревшемуся Чимину, Юнги выбил двойной страйк, вскрыв стыдливых овечек. — Н-ну, я пока не могу сказать, — мнётся, сминает карманы кофты с внутренней стороны, а взгляд меняется, устремлённый прямо в глаза Юнги немного сочувствующе, будто признался в краже чего-то важного. И, кажется, тот начинает понимать, съезжает спиной с дивана, подаваясь чуть ближе, чтобы секрет не проронил ни одного звука мимо. — Хён, я хочу тебе кое-что отдать, — не подарить, но и не передать — расслабляет, а вот Чонгук, напротив, напрягается, следя за тем, как Чимин уводит Юнги. — Он просил передать, — мятая бумажка не в руки, в кармашек джинс глубоко, чтобы не сразу смог достать. — Я не знаю, что произошло, но то, как он просил, хён, — Чимин закусывает губу, сдвинув брови, — это было похоже на отчаяние. Он о чём-то сильно сожалеет. Надеюсь, ты не покрываешь его в убийстве?       Нет. Юнги благодарит за убийство, хладнокровное, жестоко вырвавшее без всякой жалости корень, от которого разрасталась темнота, всепоглощающий раздор психоделических цветов его мечущейся душонки. Он признаётся себе, что Тэхён дал сделать ему правильный выбор, несмотря на расчётливые шаги, стремительно движущиеся навстречу к безоговорочному послушанию. Не воспринял всерьёз одно: у Юнги появились крылья. — Это Генрих, — Юнги опомниться не успел, как в его руках оказался маленький кактус в ярко-оранжевом горшке, — скажешь Чонгуку, что теперь это ваш ребёночек, а записку прочитаешь дома. — Я не буду ему лгать.       Чимин отступает на шаг назад, пропуская Юнги мимо себя, но тот не идёт дальше, останавливается, своим видом выдавая, как много слов рвётся изнутри. Хочет отгородить недальновидность и наивность, влепить пощёчину, чтобы опомнился и не занимался хернёй, и Чимин, кажется, прокручивая шестерёнки в голове, настраивается на волну понимания, но выбрасываться из неё не хочет. Погряз, видимо, с полным исчезновением. Гадать не нужно — вещи уже собраны, билеты куплены, а они, Юнги с Чонгуком, остаются под чертой «завершено», словно пройденный уровень. — Тогда скажи ему правду, — советует Чимин, уходя первым.       Чимин — недостающее звено, связывающее, что скрепляет апокалиптическое внушение грядущей катастрофы с внешним миром, будто передатчик, а Юнги — первый, кто услышал, что город не охватит вспышка метеорита или кожной болезни, съедающей до костей. Было бы обидно принять на себя биологический эксперимент, едва вылечившись от дефектного видения себя в зеркальном отражении.       Записка в кармане жжётся от неопределённости: хочется сорваться и открыть немедленно, закрывшись в ванной, или сжечь её в открытом огне газовой плиты. Юнги едва выдерживает далеко не светские разговоры Чимина и Чонгука, запивает всё не самым лучшим пивом, от которого необъяснимые лёгкому опьянению галлюцинации и тяжёлый взгляд в спину. Разумеется, никто не следит с порога, но каждой клеточкой ощущается горячее дыхание, выжигающее румянец на щеках и плывущую улыбку, которой Юнги подзывает Чонгука. Второму ничего не остаётся, как самому завязать шнурки миновских кроссовок и забрать из дрожащих рук кактус — не хватало еще выдёргивать пинцетом колючки из тонких пальцев весь оставшийся вечер, граничащий с приходом поздней ночи. Чонгук ругается немного, когда Юнги, выходя на лестничную площадку, падает коленями на отколотую гранитную ступеньку. — Блять, хён!       А Юнги смеётся, поджав корточки, и сдувает кровь, кривым разводом затекающую за джинсовую ткань на колене. Возражения Чонгук не принимает так же, как и помощь Чимина с его укомплектованной для джунглей аптечкой, перекидывает через плечо не сопротивляющуюся массу и сбегает вниз по лестнице. Кажется, Хосок хотел остаться на ночь у Джина, посему кроватное лечение развернётся в чонгуковой комнате, печалит только, что под бельё в комоде ляжет ещё один неудавшийся супертонкий намёк — хмельного Юнги он ни за что не разведёт, с него достаточно. — Как думаешь, он позвонит? — сонный голос изливается в изгиб шеи, преподносит волнение и чуточку ревности. — Вряд ли, — без злорадства отвечает Чимин, разворачиваясь на носочках к примятому подушкой лицу. — Выспался? — Вы очень шумные. Приходилось вставать за снотворным — не помогло, потому что кошмар был за стеной. — Расскажешь, что случилось?       Тэхён, опустив голову, зевает, мелко кивая, будто бы его коснулась просьба поведать рецепт супа из водорослей или мальчишечьи секретики о девочках из параллельного класса. Он уводит Чимина обратно в комнату, подталкивает к кровати, где одеяло немыслимо вывернуто из пододеяльника, и сам забирается следом, придавливая бесформенной синтепоновой глыбой обоих.       Чимин едва дышал, впитывая надорванное бесцветное раскаяние, истекающее слезами. Вгрызается жалость надоедливой шавкой, кусает, заражая бешенством. Её бы оттолкнуть вместе с Тэхёном, таким же грязным от бесчисленного количества рук, что приминали его волосы, наматывали их на кулак и хвалили, насаживая до гортанного кашля. Найденная в Юнги панацея, двое смертельно раненых и несчастье пополам — стоило лишь найти нужный антидот, чтобы остановить разложение и начать излечиваться. Понять и простить — не работает. Врастись в шкуру, разодрав её в клочья и избавиться от осуждения, Чимин так не может. Как Юнги, попросту никто не умеет растворять в себе. Завидная способность. Чимин ей овладеет, сорвёт крышу и потеряется вместе с Тэхёном, зарыв сегодняшнюю полночь под могильными плитами их общего обратного начала.       Нервно отсчитывая минуты, Юнги встаёт, как только Чонгук засыпает, прокрадывается в ванную, где оставил джинсы, и вынимает наконец смятую бумажку. Долгое время просто держит её в руках, разогревает, мысленно рисуя свои слова на стертой клетке, а после «быть или не быть» резко разворачивает на забинтованном колене. Не смотрит, лишь разглаживает, цепляясь неровно оторванных уголков, выводит ногтем узоры поверх нечитаемого, что просвечивает задом наперёд с изнанки. «Мы можем встретиться? В том же отеле. В то же время. Каждый день. К. Т.»       Никогда. Отыграл своё, больше не подкупится. Записку смывает в унитаз, после долго взбивая пену в руках, стремясь избавиться от тэхёновых отпечатков, оставленных через бумагу, словно переводную тату. Вторую он себе не позволит.       Сон не берёт, в постели слишком жарко. Скоро утро, пробирается сквозь шторы апрель, бьёт по подоконнику плотный дождь, а Юнги стоит босиком у входной двери, вслушиваясь в шаги по разыгравшемуся воображению. На улице открывается зонт, скрипит вымокшая половица рядом с балкой, подпирающей козырёк. Заводится машина, кто-то внутри неё, наверное, включает печку, хлопает дверца, и мотор бесшумно заводится, увозя страх Юнги в противоположную сторону. Вскоре дождь размывает следы, звуки и всякий страх. — Всё нормально? — сверху лестницы доносится голос, а Юнги не уверен в ответе, поэтому просто кивает. — Давай сегодня сходим за билетами? Хочу показать тебе Апсан, пока деревья не отцвели.       В комнате Юнги нет окна, много пыли и слишком узкая кровать, чтобы улечься рядом. Пока Юнги ищет в кладовой сменную мигающей лампочку, Чонгук распутывает пучок фонариков, которые нашёл на столе, подсвечивая поиски дисплеем. Благородно подсаживает Юнги на плечо, чуть выше нужного, отчего голова почти упирается в потолок, но руки быстро делают своё дело, и вскоре комната обрисовывается мягкими полутенями в очертаниях мебели, из которой выделяется скромное пианино, стоящее в углу. На стенах — афиши инструментальных концертов пожелтели вместе с нотными листами, исписанными простым карандашом. Болтаются узелки с бумажными журавликами, крохотными настолько, будто сделаны не руками, а пинцетом, и, если не присматриваться, они похожи на наэлектризованные шарики пенопласта, повисшие в воздухе. — Мне было восемь. Они мой первый обман и вера в исполнение желания. — Оно не исполнилось? — Чонгук пропускает между пальцев бумажных птиц, пытается сосчитать их, но сбивается, услышав дыхание слишком близко. — Не хватает восемьдесят два, — подсказывает, отвлекая Чонгука на себя, — поэтому пришлось ждать тринадцать лет, вместо того чтобы доделать остальных. — Сыграешь мне? — В другой раз, Чонгуки, — тёплым отпечатком остаётся ладонь на щеке. Чонгук замирает, предвкушая след руки на груди, слабые царапки на шее, но Юнги отстраняется, прежде коротко клюнув в переносицу — насколько смог дотянуться на цыпочках.       Непередаваемое впечатлениями чувство, которое вряд ли можно выразить словами, да и действием оно мало поддастся, потому что Чонгук в его комнате переодевается в пижаму и ложится на кровать, где Юнги собирал себя несколькими годами, срастался с испачканными кожей простынями. В подушку, куда было пролито литрами отчуждение и ненавистная злоба, безвозвратно впитываются не только его сны, а их с Чонгуком.       Привычка Юнги упираться лбом в стену до сих пор видна на стёртых обоях у изголовья кровати. Иногда он разговаривал, шептал бездушному слою штукатурки за бумажной шкурой свои секреты, делился сокровенным и плакал, пока мог себе это позволить, существуя лишь малолеткой в глазах окружающих. А теперь его секреты в сбитом дыхании слушает мальчишка, тесно прижатый к спине, чтобы не упасть — Юнги считает это отличным оправданием и выгибается к груди, не оставляя миллиметры на обмен теплом. Пусть сразу под кожу и заводит гормоны до безумия.       Они не разворачиваются, молчаливо отдаются трению горячей кожи, прорисовывают вены на руках, ажурно набухшие от возбуждения, и вслушиваются, примеряются в подавленные стоны, будто кто-то их мог подслушивать, наблюдать, похабно пользуясь одержимостью. Чонгук не просит разрешения, хочет услышать о своей необходимости без толчка, а Юнги решается, сцеловывая костяшки пальцев, ждёт взаимного сумасшествия, но паникует, едва почувствовав на сосках прикосновение настойчивее изнеженной прелюдии. — Извини, — разными голосами в одной тональности. Встаёт Чонгук, подтолкнув одеяло под Юнги, который пусто отдаёт мысли стене о своей глупости: ему просто страшно, а не потому что не хочет Чонгука. Так нужно ему, чтобы отгородиться от некоторых воспоминаний или убедиться, что достаточно чист и избавлен от чужого присутствия в себе.       Включенная в кране вода немного глушит частые стоны, вмешанные между букв имени, на которое Юнги боится отозваться, вжавшись недельным эмбрионом в постель. Однако тело отзывается охотно, до тонкости инстинктов и эфемерного блаженства — тянется под шорты, лицом в подушку во избежание лишнего для слуха. Чонгук оказывается громче, зовёт, гонимый вожделением, и боится, что дверь всё же откроется, а за ней окажется Юнги. На ментальной волне договариваются, закусывая ребро ладони, затихают, вгрызаясь сильнее, и движут жестче, требовательнее, оседая громким стоном в плывущую цветом прострацию.       Руки Чонгука пахнут лавандовым мылом, а свои Юнги прячет, зажав между ног, и ему кажется, что запах накатившего оргазма пропитал его и слышен всюду: в дыхании, в порах, в волосах. Чонгук, разморенный, ослабевший, притягивает к себе, уткнувшись подбородком в макушку. — Почему ты дрожишь? Тебе холодно? — ещё ближе, как сиамские близнецы, сросшиеся душой. Чонгук успокаивает, оглаживая, воскрешает веру в хорошее и их совместное существование. Невзначай проверяет, убеждаясь, улыбается как-то облегченно и снимает губами испарину с ложбинки над губой. — Ты мокрый. — Из-за тебя, — Юнги закрывает глаза, но вместо поцелуя съедает усмешку прямо с языка. — А завтра сыграешь мне?       Прогноз Юнги работает с точностью, барабанит в окно бурным морским циклоном, затекает водой через подоконник и сливается в лужу под батареей в прихожей. В новостной вставке о погоде хмурое объявление штормового предупреждения и просьба ведущего беречь своих близких. Обещанные цветущие деревья в горном парке забываются сами собой и следующие несколько дней заедаются едва тёплой едой из срочной доставки.       Чонгук не спрашивает, где родители Юнги, кем работает его брат, о котором узнал из фотографии на книжной полке, где они делают вид счастливой семьи, а в глазах каждого печаль. Лишь однажды Юнги упоминал про них, когда Чимин принёс из своего универа буклет, зазывающий волонтёров принять участие в программах сохранения исчезающих видов. Кажется, в тот раз они были в Кении или Конго, Чонгук не помнит, но сильно удивился, когда Юнги пожелал им быть укушенными малярийным комаром. Думали шутит — нет. Поэтому не спрашивает, безучастно пялясь в залитый асфальт. — Ты обещал мне сыграть, — напоминает Чонгук, когда Юнги возвращается из душа в безразмерной отцовской рубашке вместо халата, сквозь которую просвечивается обнажённый силуэт.       Они живут будто во времена только зарождающегося технического прогресса: разговаривают, читают книги и играют вечером в настольные игры, потому что иное развлечение заливает ливнем, обрывает провода и всякую связь с внешним миром с того момента, когда сел последний процент зарядки в телефоне.       Юнги нагло мухлюет, а Чонгук поддаётся загаданным заранее желаниям. В коробке старых вещей Юнги находит краски, подписанные неровно «М. Ю.», и остаток вечера раскрашивают свои же каракули, а потом себя и друг друга, сражаясь лисьими кисточками. А стоит зажечь свечи, расставив их по дому, у Чонгука начинает подгорать совсем не от огненной плазмы. Всего лишь необходимость, и утром они ещё потратят своё время, чтобы оттереть воск от мебели, однако прямо сейчас вместе с треском огня, кажется, трещит и шов на ширинке. — Слишком темно, тебе не кажется? — специально задувает свечку в руках Чонгука и чмокает, перед тем как сорваться с места и убежать в свою комнату. — Не той свечой светишь, Чонгуки. — Хён, можно зайти? — отстукивает пару раз по двери, где притих Юнги, но вскоре из комнаты доносится мелодия, расстроенная несколькими струнами.       Юнги невесомо прикрывает глаза, покусывает легонько губы, перенося ноты с кончиков пальцев на клавиши. Чувственно касается запыленного инструмента, вглядывается в записи на стенах, воскрешая воспоминания давних мелодий. Получается неаккуратно, рвано из-за больших промежутков, то из-за суетливой спешки вдогонку за сердечным ритмом. Утихает, примеряясь к звукам, вкрадчиво заполняющим нераскрытые чувства, на которые нет ни устного высказывания, ни письменного. Лёгкий, словно крылья бабочки, нотный шлейф накладывается на грациозные движения Чонгука. Он танцует. Будто в паре, поддерживает призрак под лопаткой и переплетает пальцы с невидимой рукой. Медленно подбирается чуть ближе, на носочках обводит дугу на полу и кланяется, приглашая Юнги протянутой по-кавалерски ладонью. — Разве не психи танцуют без музыки? — Ты всё еще считаешь нас нормальными? — Чонгук помогает подняться, укладывает руки себе на плечи, сам прижимается, поддерживая за талию, делает пробный шаг, ещё один и ведёт на себя. — Напой нам, — просит в губы, — пожалуйста.       Юнги не знает, что он не умеет делать больше: танцевать или петь. Движения такие свободные, скорректированные под небольшие шаги, отчего иллюзия складывается в их пользу, будто всю жизнь вальсировал, напевая свои мысли. Голос охрипший придаёт соблазнительный акцент. Смущённый близостью и своего экспромта, Юнги роняет голову на плечо, следуя за широкими ладонями на спине, спускающимися ниже, увереннее. — Юнги-я? — сначала вдруг кажется, что у кого-то такое же имя, зовут вовсе не его, а какого-то мальчика, наверняка кто-то влюблённый из-за теплоты в голосе. Юнги поднимает голову, так и не вытянув последнюю ноту, и соприкасается с кончиком носа Чонгука. Он ждёт услышать робкое «можно?», но, не выдержав, целует сам.       Позволяет Чонгуку расстегнуть верхние пуговицы ситцевой рубашки, прижавшись к оставленному холодку на открытой коже влажным поцелуем. Наверняка расцветёт розовый засос на изогнутой ключице, разыграются цветом вскоре припухшие губы. Чонгук продолжает танец, вырисовывая нескладный пируэт на полу и языком во рту Юнги. Обводит невесомо выступающие позвонки, а Юнги трётся грудью, вбивая своё сердце через рёбра Чонгука напрямую.       Замедленные шаги, руки опущены, сцеплены лишь губами и подходят спиной к краю, упираются об пианино, ворчливо прорезавшего тишину разбитым по струнам «труньк». Чонгук подсаживает, прикрыв крышку, подходит к раздвинутым ногам и оказывается обнят ими, связан руками и новым жарким поцелуем. Юнги соскальзывает с полированного покрытия, хватается за плечи, недовольный тем, что приходится отстраняться, когда в пах толчками втирается Чонгук, загоняет его до сбитого дыхания, не дав отдышаться, вгрызается в шею. Не больно совсем, чуть щекотно, когда язык обводит заходящуюся пульсом вену, вылизывает за ухом, играя с серёжками на хряще. — Только не на нём, — пищит Юнги, прерываемый долгим поцелуем. Мычит в миллиметры расстояния, случайно оставленными на восстановление дыхания. — Мы не можем опорочить мою первую любовь. — Хён, — Чонгук крепче сжимает плечи, вглядываясь в размытую серость глаз перед собой, — вот сейчас было дофига обидно сравнивать меня с куском дерева. Я не бревно. — Заткнись и докажи, — кусает подбородок и подмигивает, пока настойчиво тянет Чонгука за собой к кровати.       Прогибаются пискляво пружины в узком матраце, принимая на себя вес Чонгука, опёршегося спиной о стену, а Юнги нависает следом, зажимает ногами налитые бёдра и раскачивается, вульгарно елозя по вставшему члену. Нарочно оставляет без внимания, усиливая трение, выжидает, когда просочится через ткань смазка, испачкает скользкой влажностью между животами. Чонгук сквозь зубы матерится, ощущая холодные руки у себя в трусах, подмахивает бёдрами навстречу и оказывается осаждён отчуждённым взглядом. — Я сам, — Юнги отползает чуть назад, упасть не даёт сильная хватка. Приспускает штаны вместе с бельём и несдержанно ойкает, проводя по выпуклой венке на стволе.       Сцеженное сквозь зубы горячее «ха-а», руки в волосах тянут за влажные пряди, Чонгук хочет целовать снова, но Юнги не даётся, увлечённо надрачивая вспотевшими ладошками.       Двойное безумие: чувствовать губы Юнги на головке, его горячий язык и мокрые впалые щёки с обратной стороны примерять ощущениями на члене. Он не берёт глубоко, боится своей неопытности, превращая минет в формальность предварительных ласк — Чонгуку приятны старания, и ничуть не делают больно зубы, протянувшие слюну по длине. Не даёт долго лишаться воздуха и катать на языке новый вкус, который переносит в свой рот, слизывая с уголков приторную горечь.       Юнги очаровательный в своих невинных эмоциях, что на лице заходятся румянцем и блеском на покрытой чернотой радужке. В их отражении — догорающие свечи и приоткрытый рот Чонгука, наверняка он о чем-то говорит, но слова мешаются шумом в ушах, словно в них включен канал, прекративший своё вещание.       Грудь вздымается, сокращаются мышцы от влажного прикосновения — необходимая неожиданность, которая может показаться приятной. Чонгук проникает неспешно, отвлекает льстивыми словами, проталкивает глубже, чувственно по гладким стеночкам. С разрешения теснее и стоны от этого глубже, съедаются и расщепляются бабочками в желудке.       Они не сговариваются, Юнги сам приподнимается, ухватившись за шею, попросил бы связать ему руки, однако Чонгук не согласится – знает это и сильно жмурится, кивает, что можно, медленно насаживаясь. Громче дозволенного вскрикивает, опускаясь полностью, хватает жадными вдохами слишком нежный поцелуй и исчезает, балансируя на грани. Хорошо до калейдоскопа разноцветных пятен. Обкусанными ногтями Юнги впивается в кожу, разводит полосы белым кружевом и собирает следом солоноватый привкус с висков и шеи.       Ноги шире, шлепки сочнее и удовольствие глубже: ритмично разрывает обоюдные громкие стоны. Осмеливаются заглянуть в глаза, скрывающие четкость пудрой неги. Снова припадают дольше положенного, крепче зажатые оковами друг друга. Чонгук останавливает, ощутимо ущипнув Юнги за раскрасневшуюся от шлепков попку. Приподнимется сам и поднимает за собой Юнги, не выходя из него до конца, перекладывает на спину, заняв положение сверху. Еще несколько поступательных толчков стягивают дрожью в тугой комок нервные окончания, вскидывают и выгибают, выпрашивая из глаз непозволительные слёзы.       Крупно встряхивает, Чонгук чувствует на себе разрядку и срывается с терпения сам. Он отвлекает Юнги поцелуем, за которым тот тянется, и выходит резко с пошловатым звуком, скользит своим членом по миновскому и вбирает в кулак оба, нетерпеливо растирая чувствительную плоть.       Ненавистный белый блёстками ссыпается в впадинку на животе, подтеками на выпирающих косточках и отпечатком вязких клякс на животе Чонгука. Загнанные слабостью тела оседают, обмениваются секретом намешенного семени, пота и слёз, создав терпкий интимный аромат. Чонгук снимает его ненасытно, пропитывается им и даёт распробовать Юнги, пока не остыл.       Взгляд немного проясняется, развеивается полудрёма, испившая последние силы. Юнги безнадежно опьянен и чертовски мил, когда тянется трясущимися ручонками к щеке, накрывает, притягивая к себе, чтобы прижаться, обнимая. Чонгук пользуется тем, что Юнги ради него сейчас согласится и в адово пекло на девятом кругу, поэтому просит. — Давай уедем завтра, — Юнги грустно вздыхает, четко осознавая намёк. То ли с ним скучно в общем, то ли секс без Тэхёна не очень — никто не отключился, и обошлось без химии в венах. Или он превращается в желейное существо, ковыряющее себя же необоснованными наездами. Верно выбирает молчание, выпрашивая для себя успокоение тягучим поцелуем, до красноты сминающим побаливающие уже губы. — Стоило ли нам приезжать? - печально вопрошает Юнги, и на лице застывшая маска обиды с опущенными уголками губ.        Собираясь уехать, он хотел узнать, каково быть с кем-то рядом вдали от эпицентра падения метеорита, который никто не видел после того, как он ударил в землю. Осталась воронка и оседающий испуг. Очевидцы делают вид, что никто не пострадал, а Юнги всё ещё стряхивает с себя космическую пыль, налипшую чернотой. Он думал закончить там, где всё началось, заново разжечь костёр во дворе и бросить в него вместе с Чонгуком старые бинты. А после куда-нибудь далеко или обратно совершенно обновлёнными и влюблёнными. — Мне комфортно быть только с тобой там, где однажды тебя было очень много. Этот дом помнит твои первые шаги, — невесомым пёрышком касания по родинкам между рёберных выступов. Чонгук перекатывается на бок, накрыв их одеялом, — на сегодня хватит. — А я хочу помнить наши. — Тебе повезло, что только я слышу эту ваниль, — посмеивается по-мышиному и запрокидывает чонгукову руку на себя, утыкаясь щекой в раскрытую ладонь. — Уедем, Чонгуки, завтра же. Ненавижу сырость.       Обещание наутро сдержанно и залито наскоро кофе. Сумку собирать не пришлось, собственно, не раскладывали даже, все прошедшие дождливые дни прячась в домашние растянутые свитера, найденные в шкафу. Юнги забирает некоторые вещи, снимает со стен старые нотные записи в папку-конверт и прячет их под нетронутыми вещами. Оставляет записку, поджав уголок сахарницей, на случай, если вдруг кто-то заметит следы призрачного пребывания.       В автобусе немного потряхивает на заднем сидении, Чонгук спит на плече, а в кармане кенгурухи сцеплены мизинцы. Дорога выравнивается ближе к городу, прорезается шум магистрали, ругаются сигнализациями автомобили, и неоновые зайчики с баннеров пробегаются по салону через окошко. Юнги определённо чувствует некое изменение в себе или в городе, будто в удушающем выхлопами воздухе намешана вишнёвая сладость. Краски стали ярче, совсем нет белых пятен, тех мнимо чистых белых уголков — всё приобрело цвет.       По-джентельменски весь дорожный груз Чонгук взял на себя, не оставил Юнги даже термос, который так и остался доверху наполнен слишком сладким чаем — не договорились утром высыпать по отдельности. Решили оставить вещи дома, где очень шумный Хосок учился печь печенье, и прогуляться по тесным переулочкам почти впервые за неделю. Дождь прекратился, оставил несколько крупных луж и мокрые грозди капель, ссыпающихся, когда Чонгук цеплял головой ветку. По пути забегают в зоомагазин купить витамины приболевшему Пусу, ловят рассыпавшиеся монетки по полу, а когда Юнги поднимает голову, едва фокусируется, избавившись от тёмных пятен перед глазами, на Тэхёна. Он сидит на переднем месте рядом с состоятельным мужчиной на водительском сидении. Сквозь витрину видны его красные волосы и слишком натянутая улыбка, когда приходится делать вид приятного собеседника. Чонгук забирает сдачу, а Юнги уже на улице завороженно глядит на парковку, словно из неё, как из разбитого кратера, поднимается метеорит, и всё как в замедленной съёмке. Тэхён поднимает голову, склоняет по-птичьему, выказывая крайнюю заинтересованность, и, чёрт возьми, улыбается, быстро взмахнув ладонью. А потом задние номера остаются нечитаемыми, Юнги хватает Чонгука за руку и тащит домой, так ничего и не объяснив.       Юнги ждал ночного звонка, конечно, иначе быть не могло — Тэхён просит встретиться прямо сейчас, обещает последний раз и сказать кое-что важное. Инстинкт самосохранения забивается в уголок, приподняв накаляканную карточку «опасно», и держит её, уже не надеясь быть замеченным. Юнги вскакивает по-быстрому в джинсы, приминает лохматые волосы и бесшумно открывает дверь, не запирая на ключ, — скоро вернётся, наверное.       Тэхён сидит на лавочке перед отелем, почти сливаясь с темнотой в своей чёрной толстовке, только красная чёлка выглядывает из-под капюшона, словно блик от ёлочной игрушки. В руках начатый шоколадный батончик, который он протягивает Юнги, когда тот садится рядом, скрещивает ноги и молчаливо смотрит на барбарисовый куст. Далеко-далеко стучат друг о друга грузовые контейнеры спешащего поезда, что отбыл однажды немного раньше зимнего времени. Юнги невольно улыбается краешком губ, ведь, упустив однажды шанс, он возвращается через несколько лет в чужой город уже другим человеком. — Мы с Чимином решили уехать в Индонезию, — в унисон стрекотанию цикад говорит Тэхён, слабо задевая плечом руку Юнги. Не дёргается и не отодвигается — смирился, знал, куда идёт и в чьё лицо придётся смотреть. – Спасать какой-то редкий вид ползающих ящериц. — Вот как, — приподняв голову к небу, Юнги отворачивается, — тот мужик за рулём в курсе?       Спрятанная в кулак усмешка разворачивается вместе с шелестящим фантиком, Тэхён всё-таки протягивает полоску шоколада и откусывает сам, катая на языке молочную начинку. — Не кончай в руку, которая кормит, — Тэхён смотрит на Юнги, провокационно посасывающего шоколадку. — Тот мужик за рулём мой отец, видимо, уже формально.       Недоговорённость разъясняется сама собой. За Тэхёном был богатый папик, родной или нет — сплетням и слухам это не важно. Говорили о престижной компании и мечтательном мальчишке, срывающем голос не только в звукозаписывающей студии. Побои так же не всегда от так называемых клиентов, но держался, давал обещания, перерыв на академический отпуск пояснили тем, что сын опомнился. А он берёт и уезжает даже не с первым попавшимся. — Я должен извиниться? — Хочу посмотреть, как ты опускаешься на колени, но не стану об этом просить.       Тэхён выкручивает пальцы. Внутри ломает, будто с полнолунием пришло животное, прожорливая ненасытная тварь, изголодавшаяся по хрупкому телу, готовому к подчинению, прикованному цепью к кровати. Удерживает, стирая сухожилия хрустом, не поддаётся и пропускает несколько ударов, когда Юнги бросает надменный взгляд через плечо. Они изменились, поменялись ролями и переосмыслили правила: Юнги выбросил третьего лишнего, а Тэхён принял поражение, собираясь заново, только скулящую животину укротить не смог.       Ладонь Юнги в двух сантиметрах, одном — Тэхён просит прикоснуться, легонько надавив на косточку, от которой рельефом расходятся вены. Позволяет быть себе смелее и нетерпеливо накрывает полностью, между пальцев пропускает свои. Холодная. Юнги не даёт согреть, одёргивает брезгливо. — Не делай этого, — предупреждает Юнги и засовывает руку в карман, где нащупывает брелок с Пикачу. Чонгук держал его, а посему даёт чуть больше спокойствия, словно карманный будда, живот которого детишки трут на удачу.       И смешно, и плакать хочется, соскребая из памяти налёт давнишних желаний: ощущать большие ладони Тэхёна на своей шее, прогибаться под ними спиной и отдаваться, пропуская через себя длинные изящные пальцы. Воспоминания делят между собой двусмысленными взглядами. Что двигало Юнги, вполне себе объяснимое явление: жажда маниакального внимания и дикая привязанность на коротком поводке. Тэхён давал недостающий элемент, складывал правильно, пока не нашлась другая инструкция, где деталь оказалась лишней.       Раньше было по-другому, раньше был выбор, а теперь ровным счётом ничего, и Юнги готов разложить его по слогам, выплюнув в лицо. Не делает, жалеет, нянчится с ранимым мальчиком, обнажившимся после длительной психологической эрозии. Их сделали марионетками, отыгравшими во всём спектре масок, которых у Юнги осталось две: одна для Чонгука, другая для остальных. Тэхён теперь такой же, как все, прохожий, задевший плечом в лифте. Никаких эмоций, разбежались и забылись в своих мыслях. Мысли Юнги на том расстоянии, что отмеряет его от спящего Чонгука, несут в постель, но тело остаётся смирять дрожь Тэхёна, силящегося чем-то поделиться.       Юнги догадывается, а Тэхён молчит. Раздражает. Он беззвучно предлагает разойтись, встаёт с неудобного места, по ногам разглаживает собравшуюся у колен ткань — оттягивает время, даёт возможность передумать, собраться и наконец сказать. — Я должен был тогда сказать, — решается, схватив за предплечье, встаёт следом. Голос смягчается неловкостью, становится тише, непозволительно ближе, почти над ухом. Юнги замирает, чувствует себя оледеневшей статуей, не может пошевелиться — мерзко, словно просачивается внутрь лихорадка, подкидывает температуру за грань существования, и налипает следом одежда. Принимает, как неизбежное, руки поперёк живота, терпит сквозь зубы горячий шёпот в выступающий позвонок на шее, сухой мазок обветренными губами. Юнги закрывает глаза, отсчитывая секунды, вслушивается в своё имя, мелькающее в запоздалом признании. — Слишком поздно, малыш, делиться чувствами, но знаешь, я любил тебя так же сильно, как и ненавидел.       Юнги хрипло смеётся, откинув голову кверху и затылком на плечо Тэхёна. Видит его глаза снизу вверх — они чёрные, глупо разглядеть радужку ночью, а её попросту нет — Тэхён возбуждён, и это сродни предвкушению оваций в пустом зале. — Я думал так же, — выворачивается из навязчивых объятий Юнги, ему не терпится уйти, сбежать и не оглядываться на поникшее разочарование в огромных тэхёновых глазах. Жалость. Юнги её не понимал никогда, она, как подачка нищему, даёт шанс на день, но, в целом, ничего не меняется. Тэхёна он почему-то жалеет по-особенному. — Считал любовь и ненависть крайностями чего-то одного, слеп от перспектив завладеть сразу двумя. Ошибался, представляешь? И ты тоже… Ошибаешься. Не нужно, Тэхён-и, слышишь? Забудь меня, а я перестану вспоминать ту ночь, то, что с нами стало, — это немыслимо возвращаться к кошмару снова и снова, ты это чувствуешь, оно мучает тебя, преследует, а ради чего всё было? Я прощаю тебя, слышишь? — Юнги описывает дугу перед лицом, словно по волшебству всё может рассеяться, — а теперь сделай что-нибудь для Чимина.       Тэхён покачивается на пятках, порывается стать чуть ближе, чтобы хотя бы друзьями или хорошими знакомыми разойтись, но отступает неуверенно назад, отпускает. Щёки мокрые, надо же, он даже не заметил, и ресницы тяжело опускаются по контуру отчаяния в глазах. В Юнги бесстрастность, растерявшийся трепет, а в Тэхёне рушатся облака, разрываются ливнями и выходят наружу. Безликая бесцветная тварь тоже рыдает, воет, умирая. — Ты был идеальным, — тихо пускает по ветру в спину уходящему Юнги.       Останавливается, с укором через плечо, но рушится стратегическая холодность — он попросту не может игнорировать своё отражение, подолгу насмехающееся с зеркала. В чужих глазах, в чужом теле всё тот же хрупкий мальчишка, который не надеется на лучшее, но слепо верит в счастливый случай. Наращивает на себе налёт неприязни, где Юнги — последний слой, только блеска он не придаёт, потому что внутри всё тот же первобытный стержень, ведь даже в сердцевине жемчужины окажется обычная песчинка. Тэхён лишь пользуется секундной слабостью, давит на помилование, всего раз, ему можно — это последнее желание. — Сделай что-нибудь, — далёкий от естественного изгиб губ едва пропускает сдавленный голос, больше не красивый, сам изуродовал, поддавшись бессилию, — заставь не думать.       Всхлип, стон за облегчение. Юнги к нему снисходителен, колеблется, однако подходит почти впритык, осаждая уверенным взглядом, в нём явно появился цвет. Ни одной эмоции, ничего не дрогнуло на лице — маска для остальных не даёт трещин, закаленная огнём и маслом, пугает металлическим блеском. Безжизненное равнодушие. — Представь, что это Чимин.       Не понимает, но глаза закрываются, стоит Юнги встать на носочки и… ничего. Затаив дыхание, считываются секунды миллиметрами, от губ своих Юнги передаёт на подушечках пальцев воздушный поцелуй, легонько оставляет отпечаток на фигурном изгибе и исчезает по рассвету с запоздалым солнцем.       Проходит много времени, в колени упирается сырая плитка, а перед глазами призрак, лицо которого неразборчиво знакомо из-за высохших слёз. Кожу стягивает, и горит алым пятном ожог на губах. Тэхён не может себя найти в пространстве, не понимает, на каком языке говорят люди рядом и откуда в его телефоне улыбающийся рыжий мальчик, подписанный сердечком на конце. Он зовёт его домой, и отчего-то сердце разрывает неровными ударами, сочится живицей, истекая новым чувством. Это и есть то самое, распетое по нотам, цветущее счастье? Тэхён узнает, разделит на равных и вымажет, раскрасив себя. На ватных ногах Юнги плетётся домой. Горизонт заходится рассветом — день обещает быть пасмурным, но тёплым и чуточку душным в их с Чонгуком постели. Тихо скрипят петли двери, невесомые шажки через кухню, ещё тише в спальню мимо стула, заваленного одеждой, куда Юнги бесшумно складывает джинсы. Аккуратно приподнимает уголок одеяла и жмётся к Чонгуку, словно первый и последний раз. Разрываемый ненасытной нежностью, обводит сухие губы по контуру подушечками пальцев, надавливает чуть сильнее, будит Чонгука и, пока глаза сонно закрыты, целует сухо, осторожно, вкладывая всего себя. А за спиной словно крылья распускаются, шелестят очищенные от скверны пёрышки и накрывают благодатью с головой. — Спасибо, — неразборчивый шёпот в приоткрытые губы, чуть влажные, — Чонгук провёл по ним языком, а Юнги не терпится снять блеск и сладкий апельсиновый тинт. — За что? — рука под голову, чтобы чуть ближе возможного. Чонгук хлопает ресницами и, кажется, задевает ими скулы Юнги, щекоча порозовевшую кожу, пахнущую улицей и дождём. Юнги целует, прикрывает глаза и обнимает, исчезая в Чонгуке белым дымом, как в легенде. — Я больше не бесцветный.