Don't remember Evil

Сознание приходит медленно, пульсирующими волнами ударяя в виски. С трудом открываю глаза и вижу лишь размытые очертания предметов, которые никак не могу сложить в единый образ. Все вокруг плывет и кружится, вызывая тошноту, которая накладывается на головную боль, ломоту в теле и чувство неприятного давления на грудную клетку. Как же тошно. Пытаюсь пошевелиться, но вместо видимых движений лишь усиливаю боль по всему телу. Хочется кричать, но вырываются только слабые хрипы, такие тихие, что я сам не могу уловить их краем уха. Медленно моргаю и фокусирую взгляд на белоснежном потолке, его белизна режет глаза, которые сразу начинают слезиться. Где люди? Мне больно, плохо и невыносимо страшно, неужели никто не может вырубить эту чертову боль?! Я с силой дергаюсь, чувствуя, как тело сдвигается на несколько миллиметров, и внезапный громкий пронзительный звук раздается сбоку от меня. Паника поднимается из глубин сознания, холодит внутренности и разливается вкусом разрезанного лимона во рту. Я чувствую, как сердце бьется в груди часто и аритмично, с другого боку раздается еще более громкий писк, до боли раздражая барабанную перепонку. С трудом отрываю голову от подушки и вижу трубки и проводки, отходящие от моего тела, тонкие и широкие, различающиеся по цвету. Голову пронзает резкая дикая боль, пытаюсь вскрикнуть, но ощущаю, что не могу шевелить языком. О, Боже, что в моем рту? Двигаю губами и понимаю, что в рот вставлена широкая пластиковая трубка, идущая глубоко внутрь, далеко-далеко, до самых… Как же я дышу? Что за чертовщина здесь вообще происходит?! Что со мной?! Чувствую, как боль полностью захватывает мое тело, она поднимается от кончиков пальцев на ногах, все выше и выше, беря в плен каждую клеточку ослабленного тела. Я на грани обморока, так больно, мамочки, разве это возможно терпеть? Ощущаю, как боль проникает в голову, и лишает возможности думать. Теперь пищат все приборы, звуки разных тональностей наполняют комнату нестерпимым шумом, он пронзает черепную коробку, как длинная иголка входя в мозг через ушной проход. Слышу громкие быстрые шаги, какой-то шум и возню, стремлюсь на звук всей душой, но тело так и не поддается моим мысленным приказам пошевелиться. Перед глазами появляется смазанное лицо, вроде мужское, но чересчур яркое и белое, не могу сфокусировать взгляд, и быстро моргая, чувствую пелену горячих слез на глазных яблоках. Он светит мне в глаза фонариком, сначала в один, потом в другой, быстрыми отточенными движениями водит перед взором каким-то предметом, но его манипуляции вызывают еще большую головную боль. - Тебе необходимо успокоиться. Ты слышишь меня? Его голос такой глухой, как будто он говорит через вату, но я понимаю его и киваю. - Два кубика морфина и аминазин, - сказал мужчина в сторону, теперь я вижу его широкое скуластое лицо и внимательные серьезные глаза, - Билл, как ты себя чувствуешь? Плохо, очень плохо. Сделайте же что-нибудь! Мое тело горит, сейчас расплавится к черту! Что со мной? Неужели именно так умирают? Я пытаюсь что-то промычать, но трубка во рту мешает, давит на небо, на глотку. Что они делают со мной? Опыты? Дергаюсь, и мужчина хватает меня за плечи. - Я сейчас вытащу трубку, будет неприятно, но надо потерпеть. Подержите его, - обращается он к кому-то. Я широко распахиваю глаза и протестующее мычу. Что они задумали? Сильные руки сжимают мои плечи, зачем же так грубо, и так все болит. Мужчина хватается за трубку, и мою грудь пронзает резкая боль. Я кашляю, изо рта вырывается слизь и слюни. Они тянутся за трубкой, которая выходит из меня, вызывая неконтролируемую тошноту и позывы к рвоте. Кашляю несколько раз, и боль в груди внезапно проходит, дышать становится в разы легче. - Вот и хорошо. Билл, ты большой молодец. Мужчина гладит меня по руке, и я, наконец, могу пошевелить во рту языком, в горле першит и жжет, облизываю сухие потрескавшиеся губы, они шершавые как наждачная бумага. Слегка приподнимаю голову и осматриваюсь. Вокруг много народу, все суетятся, с интересом смотрят на меня, шепчутся, нажимают на приборах кнопки. -Билл, ты знаешь, где ты? «Что еще за Билл? Кто это?» – хочу спросить, еле слышно хриплю вопрос, язык не слушается, во рту настоящая пустыня. Как же хреново, словами не описать… - Кордарон капельно, не нравится его ритм! – недовольно бросил он кому-то рядом, - быстро, пульс под 200. -Билл, сейчас ты уснешь, поговорим завтра. Теперь все будет хорошо. Я мотаю головой. Нет, не надо, не сейчас. Скажите, что происходит? Кто такой Билл? Я перевожу взгляд на девушку в синем хирургическом костюме, она склонилась над моей рукой, производя какие-то манипуляции. -Не надо… -Тшшш, тебе надо поспать, - мужчина держит мою ладонь грубо и жестко. - Я … - в голове появился еще больший туман, - очень больно… - Сейчас будет лучше…. Я уже не слышу его слов, плавно проваливаясь в густую мягкую пелену, она засасывает и оборачивает тело мягкими объятиями. Внезапно становится хорошо и безмятежно, и наступает всепоглощающая спасительная темнота. Раздражающий громкий писк монотонно разрывает тишину вокруг, я резко распахиваю глаза и морщусь от яркого искусственного света. Я даже могу поднять руку, кажется, она весит несколько десятков килограмм, но она шевелится, а это уже прогресс. Я осматриваюсь, голова двигается свободно, хотя от шеи тоже идут какие-то трубки. Сейчас у меня получается размышлять логично, поэтому я сразу понимаю, что нахожусь в больнице. Белоснежная комната, различные приборы, которые издают противные звуки, повторяющие стук моего сердца, капельницы, питающие мое тело какими препаратами, которые вливаются в вены на обеих руках. Хорошо, я определил, где я, но главный вопрос так и остался открытым – что здесь вообще творится? Нужно вспомнить последнее, что со мной произошло, и как я оказался здесь. Так, вчера я… Что я делал вчера? Где я вообще был? А где был до этого? Черт, голова, давай работай! Оживай, мозг! Но… Пусто. Я ничего не помню. Все тело скрутило спазмом, голову словно ударили чем-то тяжелым. Почему я ничего не могу вспомнить? Где я вчера был? Или не вчера? Сколько я здесь вообще? Что они со мной сделали?! Почему в голове так пусто и звенит постоянно? Так, нужно успокоиться, лишняя нервотрепка мне ничем не поможет. Но бороться с собственным страхом очень сложно. Зуб на зуб не попадает от перестукиваний, хотя мне совсем не холодно. Что ж так трясет-то, а? Билл… Билл. Билл, наверное, все знает. Нужно найти этого самого Билла и все выведать у него. Однако перед глазами всплывает фраза доктора: «Билл, сейчас ты уснешь…» И я уснул. Значит, никакого Билла искать не надо? Билл – это… я? Нужно вспомнить, кто я. Если я Билл, значит я парень, хоть какая-то информация, неплохой старт. Я приподнимаю тяжелую голову и смотрю на свое тело, укрытое белым одеялом. Высокий, но по очертаниям видно, что совсем не крупный, скорее даже худой. Рука медленно приподнялась на уровень глаз. Судя по костям, обтянутым кожей, совсем тощий и изнеможенный. Интересно, как давно я тут нахожусь? Ничего не помню. Пустота в голове пугает и дезориентирует. Как я сюда попал? Что с моей памятью? Зачем меня здесь держат? Почему у меня постоянно что-то болит, да так, что выть хочется? Я облизываю сухие губы, но лучше не становится, во рту совсем нет слюны. Зачем здесь так много люминесцентного света, он создает атмосферу нереальности и дико раздражает. Хочу увидеть теплый солнечный свет. Я поворачиваю голову в сторону окна, жалюзи полностью скрывают вид на улицу. Интересно, какое сейчас время года? Почему-то кажется, что зима… Не могло же мне так не повести попасть сюда в летние месяцы, когда вокруг так хорошо, поют птицы, и солнце припекает кожу. Вот бы сейчас пробежаться босиком по кромке воды, а не чувствовать эту мерзкую ноющую боль и тошнотворную слабость. Звук открываемой двери отвлекает от мыслей, я вздрагиваю и перевожу напряженный взгляд на лицо в дверном проеме. - Проснулся? – грубо спрашивает женщина средних лет. Я киваю, но потом до меня доходит, что с ее места трудно различить мой кивок, и стараюсь ответить. - Да, - Господи, и это мой голос? Хриплый, как у курящего дряхлого старика. - Хорошо. Она скрылась за дверью. И зачем приходила? Со мной вообще кто-нибудь пообщается? Как долго мне тут лежать всеми покинутым? А тело начинает болеть все сильнее и сильнее. Значит, я на обезболивающих, и, скорее всего, их действие подходит к концу. Пытаюсь проанализировать боль, может, это даст мне хоть какое-то преимущество. Больше всего болит голова, грудь и ноги. Пытаюсь ими пошевелить, жгучая боль скручивает кости и пронзает до поясницы. Да, ноги явно пострадали, но я могу ими шевелить. Слава Богу, значит, не парализован. Что же со мной произошло? Дверь опять распахивается, и я взволнованно смотрю на посетителей - женщина, которая пару минут назад заглядывала в палату и двое мужчин, один неизвестный ранее в больничном халате, а второй… Все теряет свое значение, когда глаза упираются в уже знакомое лицо врача, которое я хорошо запомнил. - Здравствуй, Билл, - он тепло улыбается, - узнал меня? - Да, - так же хрипло отвечаю я и облизываю губы, во рту Сахара. Билл, так Билл. Доктор берет с тумбочки стакан и просовывает между моих губ трубочку. - Сделай пару маленьких глотков. Очень медленно. Я напугано втягиваю в себя прохладную жидкость и медленно сглатываю. О, Боже, какое блаженство. Сухая слизистая впитывает воду, как высохшая потрескавшаяся земля долгожданный дождь. - Как самочувствие? Трубочка выскользнула из губ, но я совсем не напился. Я слежу за вернувшимся на тумбочку стаканом разочарованным взглядом и перевожу взгляд на мужчину. - Я ничего не помню, - слова дались легче. Он кивает и присаживается на край моей кровати. - Потеря памяти обусловлена серьезным сотрясением мозга. Ретроградная амнезия, знаешь, что это такое? Я хмурюсь, когда в поле зрения оказывается сестра со шприцем. - Не уверен… Что со мной произошло? - Тебя сбила машина. Тяжелая травма головного мозга привела к коме. Отек мозга мы сняли, но амнезия может продлиться очень долго. Еще вчера ты был на искусственной вентиляции легких, а сегодня разговариваешь со мной. Понимаешь, как тебе повезло? Голова соображает плохо, кажется, мужчина говорит со мной на совсем непонятном языке. - Мне больно… – пожалуй, это все, что меня сейчас волнует. Доктор кивает медсестре, и та склоняется над моей рукой. - С каждым днем тебе будет лучше. А пока сон. - Нет, - я мотаю головой и стону от боли, - не уходите… Мне страшно, я совсем один. Доктор тепло улыбается и говорит, что сейчас вернется. Вся троица уходит, оставляя меня одного. Кинули все-таки. Но через минуту снова открывается дверь, и врач входит вместе с каким-то мужчиной в накинутом поверх черной кофты халате и с пакетом. Введенное лекарство уже начало свое действие, быстро отключая возможность воспринимать информацию и мыслить. Картинка перед глазами расплывается и двоится, но я изо всех сил стараюсь сфокусировать взгляд. - Тебе знаком этот мужчина? – спрашивает меня доктор. Высокий, плечистый, со странной прической на голове. Запоминающаяся внешность, но совершенно незнакомая. Я прислушиваюсь к себе, стараясь не пропустить ни одной эмоции, но образ мужчины, скорее, даже парня, не вызывает в памяти никаких ассоциаций. Я мотаю головой, всматриваясь в правильные черты на лице. Сжатые в белую полоску губы и взволнованный взгляд темных глаз говорят о том, насколько этот человек напряжен. - Это твой брат. Парень быстро кивает и опускает глаза в пол. Я стараюсь показать удивление, но слабость уже полностью захватила мое тело, интересно, где я беру силы, чтобы дышать? Я пытаюсь открыть рот, чтобы сказать хоть что-то, но лишь беспомощно мычу. Глаза застилает темнота, и последнее что я вижу, это обеспокоенный взгляд незнакомого парня, полный отчаянья, сострадания и надежды. Когда я прихожу в себя в следующий раз, то первое, что осознаю, это почти полное отсутствие боли. Я слегка улыбаюсь и не спешу открывать глаза, просто наслаждаясь этим чувством. Наверное, я никогда в своей жизни так ничего не боялся, как сейчас спугнуть это ощущение легкости в теле. Хотя откуда мне знать, я ведь совсем ничего не помню. Какая у меня была жизнь, тяжелая или легкая, интересная или скучная и пресная? Кто я такой? Как я выгляжу? Столько вопросов, но сейчас они меня мало волнуют. Только это ощущение безмятежности и свободы от боли. Интересно, а ведь люди живут и не замечают самых простых вещей, они посвящают себя работе, проблемам, деньгам, и не понимают, как они счастливы просто от того, что у них ничего не болит. Как быстро и кардинально меняются приоритеты, когда оказываешь в палате интенсивной терапии с трубкой во рту. А может я заслужил этот урок? Писк приборов сегодня тихий и редкий, он даже успокаивает и вводит в некое подобие транса. Доктор сказал, меня сбила машина. Странно, неужели я так глуп, что нарушил правила дорожного движения, или так торопился, что перебежал дорогу в непозволенном месте, а может, был ливень или гололед, и машину занесло… Я мотаю головой, и ее сразу пронзает болью, резь быстро проходит, но пульсация в висках сохраняется. Я поднимаю руку, в которую по-прежнему воткнуты иголки, и тру болезненные точки на голове. Нет, пожалуйста, только не снова. Пусть она уйдет и оставит меня в покое. Надо отвлечься, забить голову какими-то мыслями, научиться бороться с болью, иначе она сведет меня с ума. Я закрываю глаза, стараясь хоть что-то вспомнить из прошлой жизни. Черная пустота, вакуум, и ярко-алые точки перед закрытыми веками, которые мигают в такт пульсации боли внутри черепной коробки. У меня есть брат, может, его образ поможет мне вспомнить прошлое. Перед глазами всплывает выразительный взгляд глубоких глаз и мрачное лицо, полное сожаление и скорби. Он переживает, и эта мысль приносит с собой небольшое успокоение. Значит, хоть кому-то в этом мире я нужен. Но было бы еще лучше увидеть маму. Ведь у нас наверняка есть мама, она есть у каждого. Хочу почувствовать ее прохладные ладони на своем горячем лбу, под костями которого сейчас что-то противно стучит и ломит. Я открываю глаза и еще раз осматриваю комнату. Хочется зацепиться взглядом хоть за что-то, но комната поражает своей простотой. Голые стены, единственный деревянный стул где-то в углу, по-прежнему закрытые жалюзи на окнах и стойки с капельницами вокруг кровати. Ничего нового. Кладу руки на прохладную ткань одеяла и замираю. На ногтях остатки черного лака, который стерся почти до основания. Он выглядит вызывающе и так неправильно для парня. Зачем я красил ногти? Приподнимаю одеяло и смотрю на свое тело в просторной сорочке. Господи, я не просто худой, я… отвратительно костлявый. Телосложение подростка, значит я совсем молодой, скорее всего, школьник. Откидываю одеяло и тяну одежду вверх до самых бедер, кости торчат наружу, коленные чашечки аномально выпирают. Кожа уже затянута болячками и шрамами, значит, авария была довольно давно. Бедро перемотано бинтом. Теперь понятно, почему ноги так сильно болят. Внимание привлекает трубка, идущая под сорочку к… Медленно приподнимаю ее выше и вижу широкую трубку, которая входит прямо в член, так не по-физиологически уродливо раздувая его. К горлу подступает тошнота, голову резко стягивает обручем жгучей боли так сильно, что на глазах выступают слезы. Я с силой дергаю за трубку, не анализируя свои действия, и весь пах пронзает дикой болью. Вскрикиваю и ошеломленно наблюдаю, как на белоснежную простынь вытекает желтая жидкость, подкрашенная в розовый цвет кровью. Огромная волна паники мгновенно сносит крышу, затопляя сознание. Я срываюсь с кровати, чувствуя, как вены на руках ломит, трубки капельниц тянутся за мной и вырывают иголки из тонких ниточек сосудов. С силой выдергиваю их, кровь бежит вниз по белой прозрачной коже, отрываю липучки приборов с груди и шеи, их писк теперь становится почти нестерпимым. Я зажимаю уши ладонями и вскрикиваю, уберите этот звук, я сойду с ума. Как громко, черт возьми… Он разрывает перепонки, пронзает мозг, голова сейчас лопнет. Из глаз текут слезы, я делаю шаг, но тело пронзает еще большая боль, и я просто падаю. Колени больно ударяются о твердый пол, и меня выворачивает наизнанку в приступе рвоты. Грудь жжет, ребра ломит, а изо рта вместе с кашлем вырывается слизь вперемешку с желчью. Чем меня рвет, если я не пью и не ем? - Господи, ты зачем встал? – слышу я удивленный голос откуда-то сбоку, вытираю рот рукой, но захожусь в еще одном приступе рвоты. - Плохо… - шепчу я. - Конечно, плохо, - грубо говорит женщина и помогает мне сесть на попу. - Несси, быстро поменяй белье на кровати. Я сплевываю на пол вязкую слюну, она цепляется за губы и тянется паутинкой вниз. Я морщусь. Как же все противно. В палате суетятся и бегают, но я сижу с закрытыми глазами, голова раскалывается так сильно, что я уже не уверен в возможности ее нормального функционирования когда-нибудь. Чувствую, как по лицу побежало что-то горячее. Провожу по подбородку рукой. Кровь. - Несси, быстро вызывай герра Шустера. - Кровь… - шепчу я. Медсестра быстро прикладывает к носу холодный бутыль. - Запрокинь голову, горе ты наше. Я делаю, что мне говорят, и чувствую, как кровь сбегает по носоглотке, щекоча ее, и попадает в рот. Кашляю и сглатываю. Жуткий привкус железа. Меня, похоже, опять сейчас вырвет. - Почему он не в кровати? – строго спрашивает вошедший доктор, и я с облегчением выдыхаю. Теперь все будет хорошо. Они помогают мне перебраться на кровать и укладывают на чистую постель. - Дицинон, аминазин и трамадол. Повторить КТ мозга. И следите за давлением. В меня опять втыкают иголки, что-то вводят, суетятся и говорят о чем-то явно не со мной. Через пелену боли в голове я ничего не соображаю и не фиксирую события. Не знаю, у всех ли людей боль имеет цвет, но точно знаю, что моя ярко алая. Медленно открываю глаза и смотрю на все тот же белоснежный потолок. - Проснулся? – перевожу взгляд на звук и вижу своего доктора. - Хочу пить… - облизываю губы. Он повторил действия со стаканам воды, на этот раз дав мне выпить побольше. - Как чувствуешь себя? Прислушиваюсь к ощущениям. Боль вполне терпима. - Лучше, - пытаюсь улыбнуться, но мимические мышцы словно желе, - вроде. - Тогда можно и познакомиться. Меня зовут Беньямин Шустер. Я нейрохирург и заведующий этого отделения. К тому же мне выпала честь быть твоим лечащим врачом. Он улыбнулся, теплая улыбка на серьезном лице, и я дергаю уголками губ в ответ. - А кто я? Мужчина сел на край кровати и похлопал меня по руке. - Билл Каулитц, 17 лет, школьник. Очень стойкий парень, скажу тебе. Пережить такое не каждому под силу. Медленно сглатываю. - Давно я тут? - Три месяца. Я ошеломленно раскрываю рот. Дольше, чем я предполагал. Намного дольше. - Тебя привезли с тяжелой закрытой черепно-мозговой травмой, слава Богу, все кости черепа были целы, иначе вряд ли мы с тобой сейчас так мило беседовали. Была небольшая гематома, но она рассосалась без оперативного вмешательства. Сломаны бедро и пара ребер. Металлоконструкцию после остеосинтеза уже сняли, - какой спокойный голос, как будто нудную книгу пересказывает, а не состояние моего здоровья. - Когда вернется память? - Билл, ты хочешь все и сразу. Ты сам-то понимаешь, как тебе повезло? Я прислушиваюсь к боли, которая теперь не прекращая буравит мой мозг толстыми сверлами. Да уж, везение на лицо. - Мне теперь всегда будет больно? - Головные боли теперь твой постоянный спутник, но их интенсивность с каждым днем будет меньше. Тебе предстоит очень длительная реабилитация. Слабость, раздражение, возможны судороги, снижение внимания - к этому тебе придется привыкнуть. Память обязательно восстановится, но, скорее всего, только частично и не скоро. Но мы можем только предполагать, как будет на самом деле не знает никто, даже я. Ресурсы твоего организма огромны, мозг очень интересный и непредсказуемый орган, поэтому все может быть. - Неужели нет такого лекарства, чтобы… - Все необходимые лекарства ты принимаешь. Тебе надо просто успокоиться и расслабиться, хорошо? Скоро ты вернешься в свою естественную среду, окружишь себя привычными предметами, и память постепенно начнет оживать, вот увидишь. Мне кажется, я уловил в его голосе неуверенность, а может, он старается успокоить больше себя, а не меня? Его тон еще сильнее укрепил во мне сомнение, что я когда-нибудь обрету свою прежнюю жизнь снова. Наверное, мечтать о таком сейчас, когда ты не помнишь совершенно ничего о себе, очень глупо. Ну почему именно со мной произошло все это? Неужели я это заслужил? Как же я буду жить дальше, ведь чувствую себя потерянным, опустошенным и слабым как новорожденный слепой котенок. Как же страшно… - Сейчас для тебя главное лекарство – это ровный эмоциональный фон и много сна. - Я больше не хочу спать… - Билл, - строго говорит Шустер. - ты вчера нам изрядно потрепал нервы. Давай ты больше не будешь своенравничать и прислушаешься к моим советам? Сегодня с утра я получил твои анализы, они неплохие, поэтому завтра тебя переведут в обычную палату. Боль добралась до глазниц и пронзила глазные яблоки. - Можно мне обезболивающее? - Мина, поставь трамадол, - он оборачивается к девушке в белоснежном костюме. Я ее и не заметил, вот тебе и снижение внимания, - и покорми. Катетер я убрал, хватит парентерального питания, надо набирать массу, да, Билл? Я киваю, да, наверное. Вот только кушать совсем не хочется. Хочется тишины и покоя. Шустер выходит их палаты, я слежу за его удаляющимся уверенным шагом телом, мышцы которого обтягивает синий хирургический костюм, и жутко ему завидую. У него ничего не болит, он ходит так плавно и мягко, его движения не скованы боязнью усилить ноющее чувство в костях. Вечером он пойдет домой к семье, а мне лежать в одиночестве еще очень долго, смотреть в этот уже до тошноты надоевший белоснежный потолок и считать минуты до следующей дозы обезболивающего. Мина поставила укол и ушла за едой, а я с облегчением выдохнул и закрыл глаза. Общество людей напрягало и раздражало. Медсестра, молоденькая девчонка чуть старше меня самого, смотрела на меня с нескрываемым любопытством. Наверное, я интересный экземпляр в ее практике. Я провожу рукой по лицу, желая знать, как я выгляжу в ее глазах. Гладкая кожа, прямой нос, острые скулы, которые прощупываются через кожу острыми углами. Притрагиваюсь к волосам и скольжу рукой вниз. Мягкие и… длинные? Почему я раньше этого не заметил? Волосы собраны в низкий хвост, я беру их концы и подношу к глазам. Черные. Зашибись. Что я за фрик вообще? Черные волосы, черный лак на ногтях… От мыслей отвлекает Мина, она входит в палату и катит перед собой тележку с ароматной пищей, вот только этот запах совсем не вызывает аппетита. Я бросаю на нее недовольный взгляд, но молчу. Надо поесть, а то опять поставят катетер. Я мало понимаю, что это за штука, но уверен, ничего хорошего. Она нажимает какую-то кнопку, и головной край кровати плавно скользит вверх. Я удивленно вскидываю брови и ухмыляюсь, девушка, перехватив мой взгляд, тепло открыто улыбается. - Вот, до чего дошел прогресс. - Я не уверен, что смогу поесть. Меня подташнивает. - Хотя бы одну ложечку, ладно? Она ставит на кровать специальный столик для лежачих больных и подносит к лицу дымящуюся тарелку с каким-то супом. Морщусь, похоже, супы не являются моим любимым блюдом. - Я могу покормить тебя с ложки. - Не надо, - быстро говорю я и слабо улыбаюсь, чтобы скрасить грубость. - я сам. Мне надо всему учиться заново. Она подает мне ложку. - Большинство наших привычек и однообразных автоматических действий закреплены в голове на уровне рефлексов, поэтому о них можешь не беспокоиться. Если ты не помнишь, не значит, что ты не умеешь. Медленно сглатываю теплый бульон, он катится по пищеводу, и впервые за три месяца в желудок попадает еда, от этой мысли мне становится немного страшно. Я же был совсем на краю жизни, почему смерть обошла меня стороной? А может, было бы легче умереть, чем начинать жизнь с чистого листа, не зная ничего о себе. Вдруг перед глазами всплыло лицо брата, такое напуганное и печальное. - Мина, а где мой брат? Девушка тепло улыбается. - Он приходит вечером, когда ты уже спишь, и на выходных. Я разочарованно выдыхаю и проглатываю еще одну ложку. Их повар не отличается особыми кулинарными талантами. Пресно и невкусно. - Он очень за тебя переживает, - быстро добавляет она. - А какой сегодня день? - Пятница. Значит, завтра он придет. Расскажет обо мне поподробней, ответит на тысячу вопросов, наполняющих мою голову, улыбнется и скажет, что все будет хорошо. Может, я даже ему поверю. А почему бы и нет? Похоже, он единственный родной мне человек. - Выпей вот эти таблетки. Медсестра протягивает ко мне ладонь, в которой лежат две пилюли, совершенно одинаковые на вид. Кладу их в рот и запиваю несколькими глотками воды. В желудке что-то противно булькает, наверное, от непривычки. Господи, главное все это не выблевать обратно. Мина убирает от меня недоеденный суп и откатывает тележку подальше. Я слежу за ее действиями глазами, она подходит к тумбочке и набирает в шприц какое-то лекарство. - Что это? - Тебе надо спать. - Мина, не надо. Я пытаюсь вложить во взгляд немую просьбу, почти мольбу. - У меня голова и так не варит, а после этого препарата я совсем как овощ… - Так лучше, Билл. Она склоняется над моей рукой, которая свободна от капельницы, и смазывает кожу спиртом. Я закусываю губу, чувствуя прокол кожи, и поднимаю глаза к потолку. Слышу, как она выходит за дверь и тихо ее прикрывает. Снова эти мерзкие ощущения затуманенности и вязкой нереальности, засасывающей словно болото. Когда они прекратят пичкать меня снотворными? Разве можно что-то вспомнить, если я почти постоянно под сильными препаратами, отключающими разумную часть моего мозга. Я передумал. Я хочу знать, кто я. Хочу снова жить. Чувствовать себя человеком, а не брошенным на обочине дороги беспомощным щенком. Сладко зеваю и чувствую, как уплываю в сон, точнее, в черную пустоту, которая поглощает меня всего без остатка. Но прежде, чем сознание полностью отключается, через пелену тумана слышу, как в палату открывается дверь, слышу топот ног, шуршание пакета и ощущаю теплое касание пальцев к своей ладони.