Don't remember Evil

Медленно открываю глаза, уже привыкшие за пару дней к этому ужасному искусственному, неестественному для нормального восприятия, свету, и на пару секунд замираю, поскольку что-то вокруг точно изменилось. Быстро осознаю, что потолок другой. В голове всплывают слова герра Шустера, сказанные мне вчера. Он планировал перевести меня в обычную палату. Значит, теперь я среди простых смертных. Первый шаг к выздоровлению сделан. Внезапно меня поражает еще одно очень приятное открытие. Отсутствие противного писка приборов. Обвожу комнату взглядом и натыкаюсь глазами на… цветы? Сразу ощущаю стойкий запах свежесрезанных стеблей и тонкий аромат роз. И как я раньше не унюхал? В душе разливается приятное теплое чувство, значит, я не ошибся, и кому-то все-таки нужен в этом мире, который пока ничего, кроме боли, мне не преподнес. Голубые розы… какой странный цвет. Неестественный, но завораживающий. Облизываю сухие губы и приподнимаюсь на кровати. Теперь к руке идет только одна трубка, по которой бежит прозрачная жидкость. Скольжу взглядом по своему телу, накрытому одеялом, и натыкаюсь глазами на парня, которого мне еще трудно назвать братом, он спит, положив свой корпус на край моей кровати, почти в ногах. Его ладонь лежит на моей щиколотке и приятно греет даже через одеяло. Я внимательно рассматриваю его прическу. Черные косички, как же их называют? Я хмурюсь, пытаясь вспомнить слово. Чертова амнезия! Дреды? Возможно. Темная мешковатая одежда надежно скрывает его фигуру от моих внимательных глаз, ее почти невозможно рассмотреть, но судя по тонкой шее, он довольно худой, возможно, в моем возрасте был таким же костлявым, как и я. Дергаю ногой, отчего он мгновенно приподнимается и смотрит на меня растерянными глазами, которые вмиг становятся осознанными и взволнованными. - Привет, - неуверенно начинает он, я впервые слышу его голос, низкий и грубый, но нотки нежности немного смягчают его, делая довольно приятным. - Привет, - хриплю в ответ. Горло за ночь опять пересохло. Он быстро вскакивает на ноги и подходит ближе. Его глаза лихорадочно бегают по моему лицу, они горят каким-то сумасшедшим блеском, похоже, брат сильно за меня переживает и очень рад, что я очнулся. Это меня успокаивает, даже дышать становится немного полегче. Значит, я не одинок, значит, я вполне обычный подросток с обычной жизнью, с любящей семьей, хобби и школой. Боже, пожалуйста, пусть будет так, ведь это именно то, что мне сейчас надо. - Как ты себя чувствуешь? – почти с трепетом спрашивает он. Ну как же приятно, ощущать его беспокойство! Я слабо улыбаюсь и ложусь обратно на подушки. - Нормально. Он тяжело выдыхает и нежно берет меня за руку. Напрягаюсь, его ладони немного влажные, прикосновение не приносит совершенно никаких положительных эмоций, но я стараюсь расслабиться. Надо привыкать, он же мне брат. - Господи, спасибо. Билл, как же я переживал! Ты просто не представляешь, я чуть с ума не сошел. Братишка, я же без тебя не смог бы, загнулся, умер. Но я знал, что ты меня не бросишь. Ты такой сильный, ты у меня можешь все на свете… Я улыбаюсь ему, ведь в его голосе столько искренности, столько неподдельной тревоги и заботы. Брат сжимает мою руку, словно утопающий спасительную соломинку. Мне сложно представить, что он чувствует, все эмоции, связанные с этим человеком, мной полностью позабыты. Всматриваюсь в его лицо, внимательно и медленно ведя глазами по каждому миллиметру, поскольку боюсь пропустить любую мельчайшую деталь, ведь именно она может всколыхнуть мою память. Угловатое лицо, глубокие темные глаза, немного влажные и обрамленные невероятно пушистыми ресницами, гладкий лоб плавно переходящий в идеально прямой нос. Он видит, что я его разглядываю, и не шевелится, поскольку понимает мои мотивы. Я пытаюсь отыскать хоть одну знакомую черточку. Приятное симпатичное лицо, но… совершенно незнакомое. Какие чувственные пухлые губы, я скольжу по ним взглядом и медленно провожу кончиками пальцев по своим. Интересно, у меня такие же? Парень мягко смеется, его смех такой успокаивающий, он ложится бальзамом на все мои натянутые нервы. - Мы похожи. Одинаковые глаза, губы, нос, форма подбородка… - он перечисляет части лица и скользит по ним горящим взглядом. - Я еще не видел себя в зеркало… - Я переживал, что после аварии останутся шрамы на лице, но… ни одной царапины. Ты так любишь свою внешность, ты бы этого не пережил… Я скольжу пальцами по своему лицу, интересно, что я в себе так любил? - Я принесу тебе зеркало следующий раз. - Как тебя зовут? Он резко замирает и поджимает губы. Глаза его опускаются к полу, я вижу, как он начал заламывать пальцы рук, видимо, от нервов. Или, может, я сказал что-то не то? Чем ему так не понравился мой вопрос? Но он снова смотрит на меня и виновато улыбается. - Блин, извини, совсем вылетело, - его теплые глаза встречаются с моими. - Том. - Том… - медленно повторяю я, словно смакуя это имя на губах. Никаких ассоциаций. - О, Билл, - выдыхает он, я четко вижу в его глазах слезы, он преподносит мою кисть к своему лицу и прижимает к щеке. - Я так боялся больше никогда этого не услышать. Я сходил с ума от страха, что я могу потерять тебя навсегда. - Том, я совсем ничего не помню. И это, наверное, еще страшнее. - Тшшш, - он сильнее сжимает мою руку. - Ты вспомнишь когда-нибудь. Я буду рядом, помогу тебе начать все заново. В его голосе столько самоотверженности, он кажется таким уверенным в своих словах. Герру Шустеру есть чему у него поучиться. Я зацепляюсь глазами за родинку на его щеке. Медленно притрагиваюсь пальцем к гладкой коже. -У тебя такая же, - он нежно улыбается, - только пониже. Его рука подается вперед, и я чувствую прикосновение к лицу, совсем рядом с губами. Он резко одергивают руку, будто обжигается. - Сколько тебе лет? - Двадцать семь. - Ого, - я удивляюсь, по виду намного меньше, - у тебя, наверное, своя семья, а я… Том вдруг смеется. - Глупый. Ты моя семья. И почему мне так приятно это слышать? Довольная улыбка трогает мои губы. - Мы живем вместе? Том кивает, и его серьезный взгляд всматривается в меня. - Хочу домой, - выдыхаю я и медленно моргаю, головная боль опять начинает стучать в виски, - забери меня домой. - Правда? – глаза Тома загораются приятным волнением, - я не знаю, когда тебя отпустят. Ты столько пережил… - слышу печальный голос с нотками отчаянья, и у меня нет сомнений, он тоже хочет поскорее закончить с этой больницей, - я поговорю с врачами… Дом, я впервые сейчас думаю об этом священном месте, и одна только мысль о нем согревает душу. Интересно, какой он у нас? Большой и светлый, теплый и очень уютный, где каждый уголок хранит воспоминания о чем-то приятном. Воспоминания, которых у меня нет, которые мне так необходимо восстановить. - Герр Шустер говорил, что именно привычная обстановка поможет мне вспомнить. Тут так одиноко и страшно, Том. Я даже не знаю, как справлюсь со всем этим. Глаза Тома застилает волна нежности. - Я буду рядом, сделаю для тебя что угодно. - Спасибо. Мне так жалко, что я тебя совсем не помню, - в моем голосе грусть, мне, правда, сейчас немного стыдно перед ним. Гложет чувство, что я не заслужил столько переживаний и искренности с его стороны, ведь сам не чувствую к нему совсем ничего. Знаю, он это понимает, но… все равно как-то нечестно. Мы говорим еще немного, Том рассказывает, что мы часто переезжаем в связи с его работой, хотя причину я все-таки так и не понимаю. Рассказывает о моей школе, что я учусь в выпускном классе, но год, скорее всего, придется пропустить, поскольку туда я теперь не вернусь до полного восстановления памяти. Я узнаю, что на улице сейчас поздняя осень, что живем мы совсем не в этом городе, а далеко отсюда в съемной маленькой квартирке, но даже это не меняет моего желания поскорее туда вернуться. К концу разговора моя голова болит уже нестерпимо, и Том зовет медсестру. Я смотрю, как она вводит мне спасительное лекарство, и начинаю отсчитывать минуты до его действия. На лбу выступает пот, я сжимаю зубы, старясь отвлечься от ужасной боли, стучащей по черепной коробке изнутри. - Билл, потерпи чуть-чуть… Я киваю. А что мне еще остается? Только терпеть. Его теплая рука сжимает мою ладонь сильно, уверенно и так бережно. Вскоре боль отступает, я не успеваю сообразить, как в палате оказывается тележка с едой, и на этот раз мой рот наполняется слюной от предвкушения. Я хватаюсь за ложку и голодными глазами смотрю в тарелку. Даже неаппетитный вид супа не остужает мой пыл. - Кормить с ложки не надо? - спрашивает Мина улыбаясь. Я мотаю головой. - Я покормлю его, если будет нужно, - говорит Том и пододвигает к моему изголовью стул. - Я умирающий что ли? – засовываю в рот полную ложку безвкусного бульона. - Я дам тебе умирающий! – строго отвечает Том, и мы, встречаясь глазами, смеемся. После завтрака, в палату приходит герр Шустер, он немного общается со мной, спрашивает о самочувствии, опять светит в глаза фонариком, стучит молоточком по ногам, и, судя по спокойному лицу, остается вполне доволен результатами. Он разрешает мне вставать, но только до туалета, раз мне так не нравится мочеприемник. Я сразу же краснею, вспоминая ту ужасную штуку. Нет, ни за что в жизни я больше не позволю так издеваться надо… над… над моим… кхм. Герр Шустер еще раз скользит по мне внимательным профессиональным взглядом, а потом переводит внимание на Тома и зовет его в свой кабинет, чтобы поговорить наедине. Интересно, когда мне разрешат уехать? Пока я не пообщался с Томом я и не задумывался, как сильно хочу домой. Может там я почувствую свою причастность к прошлой жизни, смогу, наконец, хоть немного приблизиться к ответу на вопрос, кто я такой. Это так странно не иметь возможности описать себя. Страшен даже не тот факт, что я не помню свою жизнь, ведь ее-то можно построить заново, а то, что я полностью забыл себя, потерялся, не ощущаю связи с собственной душой и телом. Я для себя лишь персонаж какого-то пока печального фильма, и, как ни странно, смотрю я на него без всякого сопереживания. Я для себя чужой, неизвестный, пугающий. - Ну? – спрашиваю я, как только брат возвращается. Он расстроенно поджимает губы и с извинением улыбается. - Десять дней. Я разочаровано выдыхаю. Долго. - Ну не дуйся… - Том тепло улыбается, - это не так много. Я ждал три месяца, Билл. - Ненавижу ждать… наверное, - я морщусь. - Я не помню… Том смеется и садится на стул рядом со мной. -Ты прав, терпение не твоя сильная сторона. - А какая сильная? Брат перестает смеяться и смотрит на меня очень серьезно. - Мне трудно ответить, я довольно необъективен в этом вопросе. Я удивленно вскидываю брови. - Почему? Том напряженно смотрит на меня еще пару секунд, а потом трепет по волосам. -Тебе разрешили сегодня помыться. - О, чудо, - я улыбаюсь. Вот так познается простое значение этого слова. Чудо после такой аварии опять дышать самостоятельно, опять говорить, кушать и ходить. Чудо возвращаться к полноценной жизни, пусть медленно, маленькими шажочками, но целенаправленно, доказывая себе и окружающим, что даже огромная металлическая махина под тонну весом иногда не в состоянии лишить человека жизни, если тот очень хочет жить. А то, что я хочу именно этого, у меня сомнений не осталось. Особенно теперь, когда я так бережно окружен заботой Тома, который за эти десять дней приходит каждый вечер, а на выходных остается на весь день. Брат многое обо мне рассказывает, что окончательно утверждает меня в мысли, что мы очень близки. Благодаря ему у меня складывается общее впечатление о себе, но почему-то после создания в голове своего образа, я кажусь себе еще более чужим и далеким. Оказалось, я ненавижу школу, и у меня совсем нет друзей, как и у самого Тома. Мы постоянно переезжаем, и хоть эта больница находится в Берлине, живем мы совсем в другом городе, в какой-то глубинке, а сюда меня перевезли как особо тяжелый клинический случай. Тому сейчас приходится много работать, потому что больница платная, а медицинского страхования у меня, почему- то, нет. Тяжелый труд его не пугает, в настоящее время он работает грузчиком на каком-то заводе. Темы моей аварии он сознательно сторонится, объясняя это тем, что вспоминать ее ему трудно и неприятно. Брат обещает поговорить о ней немного попозже, когда все эмоции улягутся, и он сможет рассказать все, не соскальзывая в ненужные сантименты. Я люблю петь, но занимаюсь этим совсем не профессионально, просто для своего удовольствия, и очень часто рисую, особенно по вечерам. Он говорит, это мое любимое время суток. На вопрос, сохранились ли хоть какие-то мои рисунки, Том лишь категорично мотает головой. Я люблю пиццу и ненавижу супы, тут я не ошибся, но худоба – это мое естественное состояние. «Не такая аномальная, конечно, но пицца не сказывается на твоей жировой прослойке», – шутит он и слегка щипает мое тонкое предплечье. - Том, а где наши родители? – спрашиваю я в один из его приходов. Он отрывается от своего занятия, а именно, прекращает доставать из своего пакета фрукты, которые приносит каждый раз, и поворачивается ко мне. Его лицо очень серьезное, даже скорее мрачное, и немного растерянное. Он сам как-то весь стушевался, разволновался, его руки метнулись к лицу и потерли его, словно скрываясь от моего взгляда. В его глубоких глазах я желаю увидеть ответы, но не нахожу там ничего, кроме суетливой тревожности. - Билл… - тихо начинает он, и я даже задерживаю дыхание. Как же хочется узнать о маме. Я чувствую, что у нас с ней очень сильная связь, и во мне зреет уверенность, что именно она поможет мне хоть что-то вспомнить. В конце концов, каждому ребенку нужна именно мама, а я еще совсем ребенок. Старший брат - это хорошо, но он для меня до сих пор чужой человек. - Кто здесь Билл Каулитц? – наш разговор прерывает злобный голос медсестры, и Том сразу вскакивает на ноги, поворачиваясь ко мне спиной. - Это я, - отвечаю тихо, смотря в маленькие сощуренные глаза за огромными толстыми линзами очков. -А что хилый такой, каши в детстве мало ел? – она смеется над своей шуткой, но видя на наших лицах недовольство, резко прекращает смех и добавляет. - В процедурную. - Вы новенькая что ли? – удивляюсь я. - Это просто ты тут старенький. Давай поднимайся и пойдем. Я цокаю и, бросив быстрый взгляд на Тома, который полностью погружен в свои мысли, следую за крупной женщиной. Хирургический костюм ей явно не по размеру, он смешно обтягивает ее фигуру. А что, их не делают побольше? Я еле сдерживаю смешок, представляя, как она с невероятным усилием стягивает его с себя после смены, и захожу в процедурный кабинет, где всегда жутко воняет спиртом, кварцеванием и химическими реагентами. Как только я вижу, какая медсестра работает сегодня на уколах, так сразу покрываюсь липким потом. Если в мире и есть человек, которые совершенно не умеет делать уколы, так это именно она. Я даже не знаю ее имени, все ее зовут Фрау Крюгер. Я сначала не понимал почему. Потом один паренек из соседней палаты просветил меня. Ее сходство с одноименным персонажем фильма ужасов заключалось в жутких длинных ногтях и желании делать детям больно. Иногда я думаю, она просто никогда не училась делать уколы, но все чаще ловлю себя на мысли, что ей просто нравится видеть искаженные болью лица пациентов. Она с силой засаживает иглу в мою совсем худенькую ягодицу и быстро вводит препарат. Прижимаю к больному месту руку и медленно плетусь в палату. Как же я хочу поскорее убраться подальше отсюда, прямо сейчас даже неважно куда, лишь бы больше никогда не видеть это жуткое размалеванное личико молодой медсестры, которую за несколько лет в медицинском колледже не обучили, как обращаться с пациентами. Что она, когти остричь не может? - Ты чего хмурый такой? – спрашивает Том, он сидит на своем любимом стуле и вертит в руках телефон. - Укол болючий… Он с сочувствием улыбается. - Фрау Крюгер? Я удивленно вскидываю брови. - Ты после ее укола всегда хромаешь. Быстро отвожу глаза и медленно сажусь на кровать, очень аккуратно, чтобы не сделать себе еще больнее. Чувствую его внимательный взгляд на себе, и становится еще неудобнее. Неужели он так внимательно следит за мной, что замечает даже такие подробности? Смотрит, как я шагаю и как сажусь? Я знаю, он внимателен, но… - Ты же говорил мне об этом сам. Не помнишь? – быстро добавляет Том. Я щурю глаза. Не помню. Странно, все события после аварии я запоминаю очень хорошо, как будто мозг, словно компенсируя забывчивость прошлого, слишком хорошо фиксирует настоящее. - Обронил как-то в разговоре… - Том спокойно пожимает плечами. Вдруг в памяти всплывает, что совсем недавно, находясь в полузабытье от снотворного, которое мне еще иногда дают, я слышал, как Том ругался с медсестрами насчет уколов. Надо же какой он… заботливый. Прямо настоящий старший брат. Странно, если верить его словам, мы проводили вместе почти все время, почему он не будит во мне совершенно никаких воспоминаний? Да и чувств тоже. Я не чувствую, что он мне брат, хотя сомнений в этом и нет, ведь мы очень похожи, вот только зов крови совсем отсутствует. Чужой, все такой же чужой, как и в первый день после пробуждения. Да, он приятный в общении, с ним весело и спокойно, но после его ухода моя память все такой же белый лист бумаги, как и раньше. Том приносит мне журналы, книги и сканворды для развития ассоциативного мышления и словарного запаса. Один раз он даже принес раскраску с карандашами, я сначала смеялся, а потом не смог оторваться от нее целый вечер. Его разговор полон шуток, различных веселых историй, интересных деталей из жизни этого огромного мегаполиса. Я жду его прихода каждый день, умирая со скуки в стенах своей палаты, но… мне его мало. Я хочу видеть родителей, хочу к маме. Господи, исполни только одно мое желание. Дай мне увидеть хотя бы одного человека, кого я смогу узнать, к кому я почувствую родство. Я всматриваюсь в Тома каждый день, чувствуя, что тот даже иногда смущается под таким пристальным взглядом. Кричу на свой мозг, заставляя работать, сжимаю зубы до скрежета, сжимаю кулаки до боли и честно стараюсь его вспомнить. Вижу эти глубокие глаза, в которых можно рассмотреть целый космос, вижу красивый нос и будто вырисованные кистью художника губы, гладкую кожу, россыпь родинок на шее, тонкие длинные пальцы. Красиво… завораживающе… но незнакомо. Интересно, почему у меня не было друзей? Я же общительный, легко нахожу язык с другими, те немногие контакты с ребятами на этаже мне это доказали. Может причина в том, что мы часто меняем место жительства? Вот только зачем? За десять дней, проведенных в больнице, предсказания герра Шустера сбываются, головные становятся меньше, но носят теперь постоянный характер, поскольку дозы обезболивающих снизились. Тело перестало ныть от каждого движения, и даже только совсем недавно сросшееся бедро вполне адекватно переносит ходьбу. Первое впечатление от своей внешности я точно запоминаю надолго. Не знаю, что мне нравилось в себе прошлому, но сейчас я не вижу в своем отражении совершенно ничего привлекательного. Слишком худой, слишком женственный, пухлые губы и огромные темные глаза, похожие на глаза Тома, но более туманные, печальные и тревожные. Черные вкрапления в радужке делают их немного таинственными, кажется, если смотреть в них долго, можно раскрыть какую-то тайну. Смогу ли я когда-нибудь разгадать себя? Родинка рядом с губой чересчур вызывающая, нос слишком прямой, будто после скальпеля хирурга. Такая внешность подошла бы какой-нибудь расфуфыренной девчонке, но никак не семнадцатилетнему парню. Еще не менее печальный факт, это наличие татуировки на теле, а точнее внизу живота. Звезда в звезде. Может, я считал это модным… Неужели я был глупым гламурным мальчиком? Откуда во мне желание портить свое тело чернилами или красить ногти? Зачем? Вызов обществу? Желание кому-то что-то доказать? Желание вырваться из-под контроля и сделать назло? А может добиться ощущения свободы от столь безрассудных действий? Последний день в больнице пролетает быстро, я кидаю в сумку все те немногие вещи, которые Том принес мне за это время, и с сомнением смотрю на джинсы и кожаную куртку. Твой стиль, так сказал Том. Похоже мой стиль заключался в чересчур обтягивающих вещах. - Готов выпорхнуть свободной птицей из нашей золотой клетки? – слышу у себя за спиной немного шутливый голос доктора и резко разворачиваюсь. Легкая улыбка на губах, которая так и не дошла до двух хрусталиков льда его глаз. - Ну насчет золотой вы преувеличиваете, - отвечаю я, улыбаясь в ответ, - кормят здесь откровенно паршиво. - Знаешь, каждый врач в своей практике всегда сталкивается со своим идеальным пациентом, - он продолжает улыбаться, подходит к тумбочке и кладет на нее какие-то документы, - и если бы я не выписывал тебя таким тощим, я бы вполне мог тебя таким считать. Не понятно почему, мои щеки вспыхивают огнем, и я смущенно улыбаясь, прикладывая ладони к покрасневшей коже. - Это комплимент? Мужчина тихо фыркает. - Если бы ты видел, каким тебя привезли… я провел рядом с твоим бессознательным телом несколько десятков бессонных ночей. И впервые настолько доволен результатом. - Герр Шустер, ко мне же вернется память, правда? Пообещайте, даже если не уверены! Мужчина медленно подходит и хлопает меня по плечу. - Скажу то, что никогда не говорю своим пациентам при выписке. Теперь ты просто обязан наслаждаться жизнью. Кто-то там свыше, если он есть, дал тебе второй шанс из моих рук, не упусти его. Память не главное, все можно создать заново, пока у тебя есть возможность жить, нет ничего невозможного. Не обесценивай мой труд, пусть твоя жизнь докажет, что ничего в этом мире не делается зря. Чувствую, как в моих широко распахнутых глазах собираются слезы. - Это так страшно, ничего о себе не знать… - он сжимает мое плечо сквозь толстую ткань махровой пижамы. -У тебя есть возможность, о которой мечтают очень многие. Создай себя заново, начни рисовать свою жизнь на чистом листе и раскрась ее теми красками, которые имеешь сейчас в арсенале. Это легче чем кажется, Билл. Намного легче, чем сделать первый вздох после ИВЛ. - Не помешал? – мы разрываем зрительный контакт, и я поворачиваю голову на звук голоса брата. - Нет, привет, я почти собрался. Шустер отходит к двери и жмет Тому руку в знаке приветствия. - Я положил выписку на тумбочку. Если вдруг что-то произойдет, даже малейшее ухудшение, вызывайте скорую незамедлительно. В выписке есть рекомендации, обязательно наблюдение невролога и психиатра в течение первого года, далее по показаниям. - Я понял, - Том кивает головой. - Головные боли будут сохраняться еще очень долго. Слабость, смена настроения, перемена поведения, раздражительность и агрессия, снижение концентрации внимания. Это все вполне естественно. А вот любые другие симптомы надо будет обговаривать с лечащим врачом. Сомнамбулизм, кошмары, обмороки, судороги, - эти последствия потребуют дополнительной госпитализации. В выписке есть перечень всех необходимых лекарств… Шустер продолжает говорить наставления, но мне хватает этих ужасов, я и так понимаю, что жизнь моя вряд ли будет медом после этой аварии. Судороги, обмороки, агрессия - веселенькая жизнь в незнакомом месте с незнакомыми людьми. Хватаю одежду и иду в туалет, полностью доверяя Тому слушать монолог доктора. Краем уха слышу, как Шустер говорит, что во время припадка, надо засунуть мне между зубов ремень, чтобы я не прикусил язык или… Захлопываю за собой дверь. Ну и подавлюсь я языком, кому от этого будет хуже? Тяжело выдыхаю, дурак, столько мучиться, чтобы умереть так глупо и банально… Ну уж нет! Узкие джинсы с трудом залезают на мое тело, Господи, а это я еще похудел. Быстро осматриваю себя в зеркало, распускаю хвостик на голове и пытаюсь улыбнуться. Незнакомец в отражении маленького принесенного зеркальца дергает уголком губ. Неплохо для начала. Выхожу из туалета, поправляя волосы, их тяжесть ложится на плечи, отчего становится немного непривычно. До этого времени я все время был с хвостом. Подхожу к тумбочке, хватаю оставшиеся на ней предметы и кидаю в сумку. Чувствую взгляд Тома на себе, поворачиваюсь и натыкаюсь на его горящие радостью довольные глаза. Удивленно вскидываю брови. - Как будто трех с половиной месяцев и не было… - тихо говорит он, - все тот же Билл передо мной. Почему-то его слова не вызывают у меня в душе ответной радости. Как это не было? За это время я пережил столько боли, столько потерянности и страха. За это время я потерял себя и не думаю, что смогу отыскать в своих разбитых на мелкие осколки воспоминаниях. - Нет, уже не тот. Брат хмурится и подозрительно щурит глаза. - Готов? - Да, - я смотрю на доктора, который все это время тихо стоит у двери. - До свидания? – неуверенно начинаю я. Мужчина кивает головой. -В нашем случае надеюсь на прощание. Я быстро подхожу к нему и подаю руку для последнего рукопожатия. - Спасибо. Он только на секунду задерживает ладонь в моей кисти и отстраняется. Немного пугаюсь внезапному желанию его обнять. Хочу просто поблагодарить не только спасшего и вернувшего меня с того света человека, но и единственного, кто смог стать хоть чуточку родным в совершенно незнакомом и позабытом мной мире. Роднее родителей, которые за все это время ни разу не появились. - А может, как только ты окажешься дома, то сразу все вспомнишь, - говорит Шустер весело, чтобы успокоить во мне тревогу, - такое вполне может быть. Я пытаюсь воодушевленно улыбнуться, но в душе знаю, что все это полный бред, чушь, пустые слова для глупого молоденького мальчишки. Смотрю на Тома, который быстро отводит серьезный взгляд на дверь и поджимает пухлые губы. Ну что же пора домой. В душе так много надежд на это место, интересно, суждено ли им сбыться.