под одним небом

- Болит? - со всем сочувствием и нежностью в голосе спросил Альбрехт, рассматривая широкий шрам на животе. - Немного. - Фридрих прикусил губу. Его нашёл на поле почти мертвого какой-то русский солдат и на себе дотащил до госпиталя. Фридрих не видел его лица, но помнил грубые руки. Медсестры думали, что безнадёжен: потерял слишком много крови. Но нет, справился. Каждый день перевязки, причинявшие страшную боль, окровавленные бинты. Фридрих там лишился счёта времени, начал молиться, хотя и молитв-то толком не знал. - Бедный мой мальчик. - пробормотал Альбрехт и убрал волосы со лба Фридриха. Они просто лежали часами на кровати в руках друг друга и молчали, потому что было сложно говорить о войне, а вспоминать академию - тем более. О войне можно говорить сколько угодно, можно писать о ней стихи, целые книги, но единственная правда навсегда похоронена вместе с сотнями мертвых тел на поле боя. Ночь была беспокойной: Альбрехт часто вскакивал и искал под одеялом руку Фридриха, боясь, что его не окажется рядом. На утро, когда рассветные лучи залили комнату светом сквозь тюлевые занавески, Фридрих проснулся первым и просто смотрел на лицо Альбрехта, окутанное тёплым утренним свечением. - Он все такой же мальчишка, даже усов нет. - подумал Ваймер, и его губы расплылись в улыбке. Он свесил ноги с кровати откинул одеяло, поглаживая лоб Альбрехта большим пальцем руки. Он уже было собирался встать, но тут холодная рука коснулась его запястья. - Останься. И Фридрих остался, остался он ещё на неделю, а потом и на месяц, и вот они уже окунулись в июльскую жару и танцы, пьяные от вечерней прохлады. - Это всего на пару дней, милый. - Фридрих держал руки Альбрехта в своих и смотрел прямо в его отчего-то грустные глаза. Безлюдная станция, наполненная табачным дымом и мусором на перроне, пробудилась от грохота надвигавшегося поезда. Он показался на горизонте, выдавливая из себя клубы пара и отпуская их серыми птицами в небо. - Ну тогда. - задумчиво произнёс Альбрехт и тут же собрал всю свою серьёзность в кулак. - Обещай ко мне вернуться. Фридрих вздрогнул. Он слишком хорошо помнил тот раз, когда слышал эти слова, но теперь, под шумный аккомпанемент мотора, они звучали слишком реально. - Обещаю. Фридрих прижался к мягким губам Альбрехта и нежно обнял его. - Обещаю. - повторил он. И вот Фридрих уже стоял в поезде, смотря на чуть не плачущего Альбрехта и сам пытался справиться с приступом какой-то безнадёжной тоски. - Всего два дня. - ему пришлось кричать, потому что шум поезда заглушал его слова. - Я люблю тебя. - крикнул Альбрехт, и в этот же момент Фридрих сказал то же самое. Облака медленно плыли по небу, а где-то далеко отсюда, в поле, колосилась рожь в такт легкому ветру. И вдруг они поняли, что ни разу не говорили друг другу этих слов. Это вроде как было само собой разумеющимся: как то, что ромашка пахнет ромашкой и то, что зимой ночи длиннее. Они знали это, знали и хранили в сердце. И эти слова были тем, что Альбрехт подарил Фридриху в ту ночь, когда уходил: не произнесённые вслух, но такие громкие. Фридрих часто вместо молитвы обращался с признанием к чему-то выше, даже выше неба, и может быть именно эти слова спасли его, привели домой, к Альбрехту? Время снова остановилось. На этот раз, наверное, как раз для того, чтобы Альбрехт вдруг побежал вперёд по платформе и на ходу запрыгнул в уже движущийся поезд, прямо в руки Фридриха. Он всегда улыбался как ребёнок, также чисто и правдиво. Но он улыбался так только для Фридриха, и каждый раз как будто его самая сокровенная, самая желанная мечта сбывалась в этой улыбке. Она всегда была для Фридриха маяком на причале, она являлась как просвет в жёлто-серых тучах, как влага, заставляющая спящий цветок раскрыться, и её облик носила сама любовь. - Я не отпущу тебя. - Тогда поедем вместе. И в эту минуту неустанное солнце навсегда слилось с всевидящим небом.