под одним небом

Альбрехт стоял на балконе, оперевшись о стену и скрестив руки на груди. Он смотрел на небо: сквозь пелену туч зияли бледно-голубые просветы. Тёплый ветер приятно обдувал лицо. - Ни одного письма... -задумчиво прошептал он. Не для того, чтобы кто-то услышал, а просто так, слова сами вырвались наружу, отстрадав внутри. - Ну где же Фридрих? - всё, о чём Альбрехт мог думать. Он засыпал с этой мыслью и вскакивал посреди ночи, разбуженный собственными громкими криками и с силой вцеплялся пальцами в мятые простыни. Этот немой вопрос настолько влился в его жизнь, что уже стал ею. Глухой стук в дверь заставил мысли Альбрехта раствориться или, по крайней мере, скрыться за стеной реальности. Дверь обычно открывала мать-овдовевшая женщина с копной серебряных волос на голове и горделивой походкой, так что Штайн остался неподвижно стоять, только слегка переменив позу. - Альбрехт, это к тебе! -послышался задорный голос женщины откуда-то снизу. - Иду. - пробормотал Альбрехт и, перемахивая сразу через несколько ступенек, спустился вниз по лестнице в коридор, где мать стояла в дверном проходе, из которого лился тёплый весенний свет. Альбрехт невольно сощурил глаза. Фрау Штайн отошла от двери, распахивая её полностью и представляя вниманию Альбрехта какого-то парня в военной форме. На нём была портупея с блестящими на солнце пряжками, чёрные ботинки, болотно-зелёный китель и светлая накрахмаленная рубашка. Альбрехт уже было хотел протянуть незнакомцу руку, но тут он взглянул прямо в его освещённое палящими лучами лицо. Оно выражало неистовое волнение и беспокойство. Глаза чуть потеряли прежний блеск и живость, а на щеках пробивалась щетина, но это был он. Это был он. Его Фридрих. Те же губы, тот же лоб, на который упали несколько прядей светлых волос, немного морщин, но так ведь это ничего! Альбрехт встал как вкопанный, только ветер с улицы раздувал атласную ткань его рубашки. - Здравствуй... - прошептал Фридрих, и кроткая улыбка озарила его лицо. Альбрехт открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Мелкий весенний дождь шушукался в виноградниках у забора. Небо было светлым и чистым, как будто пробудившимся после затяжного беспокойного сна. Фридрих виновато и робко опустил глаза, прячась от жгучего взгляда Альбрехта. - Прости, что не писал... Но Альбрехт его не слышал. Он шагнул вперёд, приближаясь вплотную к Фридриху, но не касаясь его, боясь, что вот сейчас от этого касания он испарится, как сказочное видение. - Пожалуйста... - тяжело дыша, отчаянно попросил Альбрехт, когда, наконец, смог совладать с немотой. Его голос невольно дрогнул. - Посмотри на меня, Фридрих. Посмотри на меня. И Фридрих поднял свои глаза. В этот самый момент все пути пересеклись и вели теперь Альбрехта к Фридриху и Фридриха к Альбрехту, через океаны и поля. Осколки разбившихся пыльных надежд склеились, и всё, что разбросало время встало на свои прежние места. Только они вдвоем в бескрайней вселенной. Не было ни изумленного взгляда матери, ни чириканья воробьев в саду, ни проигранной войны за плечами, только два перемешавшихся тяжелых дыхания. Альбрехт осторожно дотронулся до щеки Фридриха, прямо до того места, где он оставил своё последнее прикосновение. В ту ночь, когда ушёл. Теперь гладкую поверхность сменила прорастающая колючая щетина, которая так мужественно смотрелась на лице его любимого мальчика. Альбрехт невольно улыбнулся одними уголками губ, и тут к нему вдруг пришло такое чёткое и резкое осознание, что он замер, перестав дышать. - Вернулся... - пока Альбрехт не произнёс этих слов вслух, они не казались такими реальными, такими возможными. Он начал ощупывать каждый сантиметр Фридриха, повторяя одно и то же, одно и то же: - О господи, как я скучал. -Альбрехт кричал и прижимал тело Фридриха к себе, целуя его лоб, губы, волосы, брови. Руки обвивали массивную шею так крепко, что на ней оставались красные пятна. - Я так сильно скучал. И Штайн своим небольшим весом повалил Ваймера, который всегда был на голову выше его, на пол, запуская свои беснующиеся руки в его медово-золотые волосы. Фридрих только теснее прижимался к напряжённой груди, которая теперь была не такой уж и мальчишеской, а мужской, твёрдой. - Не плачь, милый, я здесь. - шептал Фридрих и только успокаивающе гладил руки Альбрехта. - Не плачь. Он и не заметил, что сам плакал. И четыре долгих года, которые отделяли их друг от друга выливались слезами на выправленные рубашки. - Господи, как я скучал. Как же я скучал...