Дикие сливы. Часть 2.

      Убедившись в том, что огонь принялся лизать подброшенные ему дрова, Сойер поправил нехитрую утварь так, чтобы пламя грело днище котелка и чайника, и, поняв, что больше не выдержит этой гнетущей тишины, обернулся к мужу:       — Теперь тебе придется изменить своим планам, так ведь? Что ты будешь делать завтра? И включишь ли меня в свои расчеты? — его вопросы прозвучали с некоторым вызовом — но то сказалось собственное напряжение Текса, а вовсе не его желание подвергать сомнению способность Ричарда найти выход из ловушки, которая вот-вот могла захлопнуться благодаря усилиям Коула и его следопытов.       — Не знаю, я еще не думал о завтрашнем дне — поскольку сегодняшний далеко не закончен, — ответил Ричард, снял оружейный пояс, куртку и расстегнул ремень и пуговицы на рубашке, чтобы освободить дыхание.       — Лучше расскажи мне, что у тебя происходит с Лунным Оленем, честно и без утайки, пока мы будем ужинать и пить… что-нибудь покрепче чая. Присутствовать при добывании ку команчами — это, знаешь ли, то еще удовольствие. До сих пор в ушах стоят вопли скальпируемых, а в носу — чудесные запахи, которые сопутствуют процессу. Брррр…       Его слегка передернуло, он приложился к фляжке с текилой и пояснил:       — Я не боюсь испачкать руки, но предпочитаю сам решать, в какой степени и обо что. А сегодня у меня не было выбора… поскольку вместо задуманного путешествия во Фритаун пришлось спасать твоего впечатлительного мальчишку. М-да…       Декс снова отпил из фляжки и продолжил свою мысль:       — Когда я выбирал деревню команчей как самое безопасное убежище на первое время, то не предполагал, что стану участником водевиля в незавидной роли ревнивого мужа. И уж полным сюрпризом оказалось превращение водевиля в драму. Что нас ждет дальше? Трагедия в духе Шекспира? Давай-ка разберемся, моя любовь, что с нами происходит и что со всем этим делать.       Он потянулся к Тексу, провел пальцами по его щеке и печально усмехнулся:       — Падающий Дождь — мудрый учитель и хороший друг, он мог бы обмануть мой нос и мои глаза… но не мое сердце, когда дело касается истинного.       — твоего мальчишку… ревнивого мужа… трагедия в духе… — да уж, альфаэро умел выбирать слова, в точности выражавшие самую суть проблемы, и, как бы Текс ни пытался сам с собой слукавить, одно отрицать он не мог — цвет Лунного Оленя пробудил в нем, как в альфе, желание, и он мало того, что удовлетворил его, так еще и уделил этому омежке уже куда больше внимания, чем намеревался вначале. И с этим действительно следовало как-то разобраться, не доводя до того, чтобы между ним и Далласом выросла новая стена отчуждения и ревности…       Присев напротив мужа и пошарив в седельной сумке, он выудил оттуда флягу с виски и, скрутив крышку, сделал добрый глоток. По слухам, выпивка придавала храбрости даже записному трусу, и, хотя Текс не причислял себя к таковым, ему неожиданно трудно оказалось говорить откровенно на такую тему со своим мужем и истинным. Виски сработало хотя бы тем, что слегка развязало ему язык, дав сказать то, что он и думал:       — Тогда твое сердце должно было подсказать, что тебе не о чем тревожиться. Меня всего лишь дразнит его запах, но так и должно быть, когда альфа чует течного омегу, разве нет?       Тексу хотелось упростить все до обыкновенного объяснения и не вдаваться ни в какие прочие подробности, которые если и были, то тщательно отметались в первую очередь им самим. Куда проще было спрятать собственные постыдные фантазии за теми желаниями, что так явно испытывал Лунный Олень — ведь под их влиянием омежка действовал так, как считал правильным и единственно возможным:       — Совсем другое дело — что там себе напридумывал этот парень. Похоже, он всерьез решил добиваться того, чтобы ты принял его и назвал моим младшим мужем. Но, поверь, мне эта идея не нравится так же, как и тебе. И я уже сам готов просить вождя, чтобы он отдал своего сына в мужья Красной Сове! Может, это как раз наилучшим образом разрешит возникшую между нами проблему…       Ричард слушал внимательно, не перебивая, но едва Текс закончил, альфа недовольно нахмурился и покачал головой:       — Ты говоришь и думаешь не о том. Чувства и желания Лунного Оленя, как и просьбы к духам — это его личное дело, дело его совести. Намерения Синего Облака в отношении сына и брачные планы Красной Совы не касаются ни тебя, ни меня… А вот твои чувства и желания… с ними все не так просто, я это ясно вижу, Текс. Чуять течного омегу и желать течного омегу — далеко не одно и то же. Возможно, ты не замечаешь разницы, но она есть. Это все равно как ощутить простой голод, чувствуя запах чужой еды… или мечтать съесть порцию чили вот с такими пряностями, и вот только из такого котелка… не взирая на то, чужой он или твой собственный.       Замолчав ненадолго, Декс уткнулся в свою фляжку — текила не успокаивала, лишь помогала подбирать правильные слова, правдивые, но не настолько обидные для гордости мужа, чтобы беседа прервалась, толком не начавшись:       — Я не понимаю, что у тебя происходит с этим мальчиком. Я сбит с толку. Нет, я не стану просить тебя чувствовать по-другому, и не стану запрещать тебе желать Лунного Оленя — это все равно, что запретить ветру дуть… Да, юноша красив и соблазнителен, он привлекает к себе тела и души, устоять перед ним, когда он, истекая своими соками, столь явно тебя предпочитает, нелегко. Но еще и месяца не прошло с тех пор, как мы с тобой впервые были вместе… тебе самому не кажется странным, что тебя дразнит чужой запах, когда я, твой истинный, рядом?       Текс тоже нахмурился и снова приложился к фляжке. Виски горчил и обжигал одновременно, и его тепло помогало там, где честные признания замерзали в горле:       — Мне многое кажется странным и непривычным с тех самых пор, как ты появился в моей жизни, Дик. Не скрою, до встречи с тобой я не раз испытывал интерес такого рода к омегам, которые оказывались на моем пути. Правда, по разным причинам, мне ни разу не удавалось сделать то, что получилось только теперь, с Лунным Оленем. Может быть, потому он и волнует меня до сих пор? Но я все-таки здесь, с тобой, когда мог бы, воспользовавшись твоим отсутствием, сполна насладиться наградой за спасение. Он предлагал мне себя еще в пути, Барнсы не дадут соврать, однако я не принял его благодарность.       «Или принял бы, не помешай этому отряд военных из форта?» — ехидно вопросил голос совести, позаимствовавший интонацию у Тони Куина. Укол был нанесен мастерски, и, против воли, щеки Текса покраснели, и он опустил глаза в пол, понимая, что едва сдержался от соблазна заново испытать медовое наслаждение, подчинив себе гибкое тело индейца…       Но нет, нет, соблазн был не в том, чтобы лечь с Лунным Оленем, а в том, чтобы проявить себя альфой с Ричардом, с тем, кто единственный был ему по-настоящему желанен и важен в этом мире. Это он понял уже потом, когда они возвращались в деревню, и частые призывные вздохи и взгляды команча начали откровенно раздражать Текса.       Однако, между пониманием собственных истинных желаний и тем, чтобы их удовлетворить со своим истинным, лежал даже не страх встретить его отказ — Декс достаточно откровенно намекнул Сойеру на то, что между ними все возможно по взаимному желанию. Страшнее было не достигнуть того же головокружительного переживания, какое они оба получали, когда Текс принимал Далласа, становясь его омегой…       В душе Черного Декса, многократно раненой, покрытой шрамами прошлых предательств, поднималось холодное бешенство, грозная волна гнева росла и росла, ей ничего не стоило утопить в соленой мутной воде недавно расцветший сад… и, сознавая это, Ричард Даллас не хотел давать воли своим темным чувствам.       — Ах вот как… Значит, мне не стоило удивляться, почему он смотрит на меня глазами злобной змеи — вопреки возвышенно-травоядному имени. Ты не принял его благодарность, хотя мог бы принять. Очень мило с твоей стороны, хотя и невежливо — ну как же взять и отказаться от подарка? Только бледнолицый на такое способен. — как Ричард ни старался, он все же не смог горькой иронией полностью замаскировать обиду и боль.       — Готов поспорить на пятьдесят долларов, что он, уговаривая тебя уступить, называл меня нищим и жадным, или еще столь же лестными словами… и едва ли ты возразил хоть что-то, мой мальчик. В твоем возрасте поддаваться соблазну намного естественней, чем сопротивляться ему.       Черный Декс пожал плечами и снова прибегнул к помощи фляжки, которая уже почти совсем опустела.       — Но я никак не могу взять в толк — почему его заигрывания трогают твою душу настолько, что Красная Сова опасается, как бы мне не пришлось уезжать одному? Твое желание быть для этого мальчишки-омеги настоящим альфой, властелином, старшим — в самом деле так велико? Милый мой, если ты столь наивен, столь падок на омежьи уловки и хитрости… я тебе не завидую. Ты не успеешь стать старшим мужем, как Лунный Олень скрутит тебя в бараний рог и посадит на прочный поводок своих капризов, время от времени вознаграждая медовым напитком. Если все обстоит именно так, я и себе не завидую… вот почему, выбирая между омегой и альфой, я всегда предпочитал иметь дело со вторыми.       Картина, которую рисовал перед Тексом откровенно разозленный и разочарованный в нем альфаэро, была куда более безрадостной, чем та, о которой он имел неосторожность помечтать, едва узнав о том, что союз между ними двумя мог бы быть расширен решением старшего мужа.       Но Лунный Олень уже успел проявить достаточно коварства и пойти на такие бесчестные уловки, после которых плотское желание Сойера сошло на нет. Потакать же капризам омеги, ведущего себя с Ричардом неуважительно, и вовсе не входило в планы Текса, и теперь уже настал его черед обижаться на Далласа за то, что ему пришло в голову нечто подобное:       — Да не хочу я быть его альфой! Вот докука та еще! — резко выплеснул он наружу свое недовольство тем, что муж, похоже, считает его поддавшимся чарам юного команча и уже успел все решить за них обоих и нарисовать перед ним путь, полный низких интриг омеги и будущих унижений ковбоя, вообразившего себя главным в их союзе.       — Если тебе интересно мое мнение, я тоже предпочел альфу омеге. — сердито добавил он, вертя полупустую фляжку в руках. — Но, сделав выбор, я не собирался отказываться от того, что во мне есть от альфы, и ты, помнится, меня к тому не принуждал. Или теперь ты уже сожалеешь, что связался с таким… уродом? — назвав вслух то, о чем он сам частенько думал, примеряя к себе то одну, то другую мерку, Текс ощутил, что его губы и подбородок против воли задрожали, а горло стиснула жесткая судорога боли. Вот уж и впрямь урод уродом — когда надобно оставаться альфой, раскис, как распоследний омежка…       Вода в котелке тем временем начала закипать, и Текс, пряча от Ричарда искаженное обидой лицо, принялся искать в переметных сумках кулек с чечевицей, банку соли и сверток с вяленым мясом для простой ковбойской похлебки.       От подобного наскока, весьма напоминающего удар ниже пояса, у Декса зачесались кулаки засветить мужу по уху, а потом перекинуть через колено и как следует надавать по заднице… но разумный человек с любящим сердцем и на сей раз сумел обуздать внутреннего злобного зверя.       Ричард остался сидеть на своем месте, сжимая и разжимая руки, считая удары сердца и вдохи, чтобы поскорее остыть.       Текс возился у котелка и делал вид, что полностью поглощен приготовлением простого и сытного ужина. Насколько Ричард успел разобраться в характере любимого за время их еще недолгого, но бурного общения, подобный уход в обыденность, вместе с напускным безразличием, был привычной реакцией ковбоя на конфликт. Так мог вести себя и обидчивый чувствительный омега, и здравомыслящий альфа, дающей буре утихнуть вместо того, чтобы очертя голову бросаться в грозовую пучину.       Эта мысль заставила Декса усмехнуться и уже более благосклонно взглянуть на обтянутую джинсами задницу мужа, маячившую перед носом.       — Не беспокойся. Чужим альфой ты не будешь… не позволю. Ты будешь моим альфой. Только… моим… — он взял мужа за бедра, притянул к себе и прочувствованно поцеловал сперва в левую, а затем в правую ягодицу.       — Кстати об уродах. Уродов я люблю, поскольку сам урод. Подобное к подобному, мистер Сойер-а-Даллас. И если ты сейчас не дашь мне какой-нибудь еды, обещаю съесть тебя, начиная с твоей аппетитной задницы.       Помешивая булькающее в котелке варево, Текс успел много чего передумать и даже поругаться сам с собою по заведенной с недавних пор привычке различать внутри себя два противоположных начала, когда вольное прикосновение мужа и его довольно дерзкое заявление заставили альфу и омегу в его голове умолкнуть и вновь обратиться к событиям, проистекающим вовне. И обида на Далласа сама собой угасла, уступив настоящему волнующему чувству, победившему все прочие.       Но из чисто альфовьего упрямства и омежьей практичности Текс сдержал в себе ответный порыв — сперва нужно было действительно накормить уставшего мужа, а уже потом обращать его и свои мысли к иным приятным вещам… И потому, когда Декс беззлобно и без всякой трагедии в голосе причислил себя к тому же племени уродов и потребовал ужин, Сойер едва не соблазнился мыслью изобразить из себя сварливого Морса — тот и Джека не постеснялся бы стукнуть поварешкой по лбу за то, что ранчеро начинал распоряжаться на его кухне. Но, вместо этого, просто грубовато осадил мужа:       — Терпение, мистер а-Даллас. От твоих угроз чечевица быстрее не сварится, да и мясо еще жестковато, как, впрочем, и моя задница. Лучше закинь-ка траву в чайник.       Еще минут пять он возился с котелком, стараясь не допустить, чтобы похлебка перекипела или пригорела к днищу, и, сняв пятую или шестую по счету пробу, счел, что теперь она вполне пригодна для того, чтобы утолить голод уставшего альфаэро.       Сам Сойер голодным не был, вдоволь угостившись у центрального костра, но счел невежливым предлагать мужу есть в гордом одиночестве. Потому, отставив котелок в сторонку, Текс ловко наполнил две деревянные миски, насыпал сухих галет в третью и, подав порцию Далласу, принял от него горячую кружку травяного напитка. Слегка сдобрив его виски, он протянул фляжку с остатками Дексу:       — Жаль, что команчи не любят огненную воду. Теперь нам придется все-таки доехать до Фритауна, чтобы пополнить запасы. Или пить их кукурузную брагу…       — Вот уж ни за что, — Декс скривился при одном упоминании о браге. — В рот не возьму это мерзкое пойло, и ты о нем не мечтай… забудь. Во Фритауне и в самом деле есть отличное местечко, где мне по старой дружбе ссужают и настоящий ирландский виски, и золотой кубинский ром. Но, пока мы с тобой коптим задницы в типи, я всегда найду, чем подкрепить силы.       Жестом фокусника он извлек откуда-то из недр индейского ложа пузатую бутыль с цветной пробкой и поставил ее на камень, заменявший стол:       — Ну что, продолжим надираться, как бандиты из комиксов, или проявим похвальное воздержание? И раз уж мы с тобой говорим как альфа с альфой, хочу тебе кое в чем признаться. Когда я напиваюсь всерьез, то долго не могу кончить. Очень долго. А у тебя как с этим дела?       Текс зря запихнул в рот полную ложку чечевицы — признание Далласа и его вопрос застали ковбоя врасплох, и он едва не поперхнулся едой. Кое-как справившись с желанием немедленно выплюнуть обжигающую похлебку, он с трудом проглотил ее и, жадно хлебнув из кружки, все-таки закашлялся — слишком горячий напиток ожег язык и нёбо и выплеснулся на подбородок и рубашку.       — Фу ты, черт рогатый, копыто тебе в зад! — ругнулся ковбой, отставив кружку и миску и первым делом смахнув с рубашки не успевшую впитаться влагу. Кое-как приведя себя в порядок, он с отвращением выплеснул содержимое кружки прямо на утоптанную землю возле очага, и, протянув опустевшую посуду Дексу, заявил:       — Настолько всерьез я еще не надирался ни разу, так что давай проверим эс… эпс… эпспериментально! Наливай!       — И что я получу в результате этого эксперимента? — фыркнул Декс. — Судя по первым признакам — бесчувственное тело, которое всю ночь будет храпеть, а утром — блевать… Хо-хо, мой Текси, оказывается, не умеет пить, как настоящий альфа, и голова у него чересчур слабая для прекрасного напитка из дома Хэннеси!       Подначивая мужа, как это было принято в компании альф, коротающих вечер за бутылкой, он одновременно отвинчивал пробку и открывал коньяк, купленный еще до свадьбы и припрятанный для особого случая. Почему-то Ричарду казалось, что этот особый случай настал — возможно, причина была в текиле, смешанной с виски, выпитой без закуски получасом ранее, но может быть, и в чем-то другом, невыразимом словами.       Прежде чем плеснуть в кружку Текса темно-золотую эссенцию, густо пахнущую шоколадом, Ричард предупредил:       — Шутки шутками, моя любовь, но то, что ты собираешься принять внутрь, подобно мягкому огню, и требует к себе уважения. Поэтому сперва доешь, потом достань из моей сумки вяленые фрукты — они отлично пойдут на закуску, и только потом пей. Если ты на всю ночь обратишься в деревянный тотем, мне никакой радости не будет от твоего превосходного стояка.       Посмеиваясь над беззлобными подначками мужа, Текс воспользовался его указанием и полез шарить по сумкам в поисках вяленых фруктов. Свою миску с похлебкой он отставил в сторонку, чувствуя себя слишком сытым для столь плотного ужина, но любопытство толкало его отведать предлагаемый Ричардом напиток и проверить, какое действие он окажет на него самого.       Конечно, напиться и пьяно уснуть в худших традициях салуна «Одноглазый койот» не отвечало его желаниям, а вот испытать на себе долгое возбуждение Ричарда… или свое на нем… эта мысль соблазняла по-настоящему.       Бумажный кулек, источающий одуряюще-спелый насыщенный аромат вяленой сливы, сухих пластинок яблок, груш и гуавы, сморщенных плодов сочного винограда и еще каких-то сладких и терпких ягод, обнаружился на самом дне одной из сумок Далласа. Текс развернул его на камне, и с интересом изучал содержимое, пока до его носа не долетел маслянисто-шоколадный аромат благородного напитка, в сравнении с которым даже хороший виски пах, словно прокисший кукурузный солод.       — Оххх… да тут одним запахом можно упиться… каков же этот твой огненный нектар на вкус? — заново вооружившись пустой кружкой, ковбой протянул ее к бутылке, матово поблескивающей темным стеклянным боком в руках Ричарда.       — Попробуй и сам реши, какой он для тебя… — отозвался Даллас и щедро плеснул коньяка в подставленную посуду.       Ему все же было немного досадно, что судьба «приворотного питья», привезенного из Нового Орлеана, оказалась такой не романтической, но он утешал себя соображениями практической пользы: им обоим просто необходимо было расслабиться.       Если все пойдет как надо, можно вообразить, что простецкая походная еда — на самом деле изысканный ужин, накрытый не на плоском камне, а на столе лимонного дерева, застеленном белоснежной скатертью, поданный на фарфоровых тарелках, источающий самые соблазнительные ароматы французской кухни… Вместо тусклого чадящего очага — горят масляные лампы с тонкими колпаками из муранского стекла, вместо чересчур пахучих свернутых шкур, подсунутых под задницу в качестве подушек — удобные стулья с высокими ножками. А на стене висит большое зеркало в серебряной раме, отражающее в полный рост мистера Ричарда а-Далласа и его молодого супруга, счастливых, беззаботных и без ума влюбленных друг в друга.       Эта идиллическая картина прекрасно вписалась бы в интерьер «Кафе де Пари» или «Прекрасной креолки», любимого новоорлеанского ресторана Ричарда, но посреди деревни команчей, после кровавого рейда и на пороге трудных событий будущего, казалась не более реальной, чем легендарное Эльдорадо или пресловутый рай последователей Триединого.       Текс держал кружку, но почему-то медлил поднести к губам, и Ричард поторопил его:       — Ну что же ты, ковбой? Пей смело. Мы ведь еще толком и не отмечали нашу свадьбу как положено, не желали друг другу счастья вместе с обещанием подохнуть в один день… Или тебе запах шоколада не по нраву, ты мед предпочитаешь? Тогда мне следовало поить тебя ликером, а не коньяком. Прости, ликеры для меня слишком сладкие… или я для них староват.       Вдыхая глубокий аромат напитка цвета густой смолы, Сойер ловил оттенки, играющие то ноткой ореха, то шоколадной горечью, то неожиданной приметой наступающей осени — запахом сухой листвы и травы, и, удивляясь тому, кто сумел заточить это все в одной бутылке, не торопился пробовать его на вкус.       Но Ричард, похоже, решил, что ковбою не нравится его коньяк, что ему больше по нраву сладость медовой измены…       Текс, задетый за живое злой иронией, явственно прозвучавшей в голосе любимого, передумал пробовать его угощение и почти уже отставил его прочь. Но, сообразив, что это станет для Далласа лишним подтверждением для ревнивых подозрений, все же поднял кружку, отсалютовал мужу:       — За нас с тобой, Дик! — и в два долгих глотка опустошил ее до дна.       Огненная лава прокатилась по нёбу и горлу, вытопив слезы на глазах, и ковбой, по незнанию нарушивший главное правило употребления столь благородного напитка, зажмурился и замотал головой, объятой мягким шоколадным пламенем…       Когда к нему вернулась способность дышать и говорить, он шумно вдохнул и, сосредоточив расплывающийся взгляд на глазах Ричарда, с вызовом потребовал:       — Еще! Налей еще! Хочу выпить все до капли и сгореть… согреть своим дыханием твое холодное сердце!       — Еще? — видя, что творится с мужем после относительно небольшой дозы непривычного напитка, Ричард с сомнением покачал головой:       — По-моему, тебе уже достаточно… но мне не хочется выглядеть скупердяем или плутом, который только дразнит лакомством, не позволяя его распробовать по-настоящему. Так что изволь…       Он снова плеснул коньяк в стакан Текса и подлил себе, и пока оба пили, альфа постарался выкинуть из головы все тревожащие мысли, ну, а с тем, чтобы заглушить сердечную боль, ненадолго заменить ее жарким и нежным теплом, превосходно справлялся сэр Хэннеси.       Даллас нащупал на тарелке большую вяленую сливу и без церемоний засунул ее Тексу в рот:       — Ты болтаешь чушь насчет моего сердца, хотя рвешь его на части, не слушаешь моих советов, и ладно, я уже привык, но по крайней мере прими тот, что касается коньяка: ешь! Иначе твоя голова завтра будет напоминать бубен, в который шаман лупит своей колотушкой.       Текс покорно позволил Ричарду засунуть себе в рот мягкую сморщенную сливу, тут же по-новому оттенившую вкус коньяка, но на его последние слова про сердце, которое якобы, рвал на куски, протестующе замотал головой и сделал попытку подняться на ноги.       Но, видать, этот самый Хеннеси потрудился на славу, чтобы те, кто прикладывался к его коньяку, живо утрачивали контроль над собственными конечностями и головой — не иначе как раз за тем, чтобы хитрым альфам проще было укладывать под себя податливых омежек…       Однако, Текс не сдался. Поставив кружку, он повернулся на бок и, уподобившись тварям, передвигающимся с помощью четырех лап, встал на четвереньки и переместил себя к Ричарду поближе, обогнув очаг. Усевшись рядом с ним, он забросил одну руку ему на плечо, а другой потянулся к лицу альфы, намереваясь приблизить его к собственному:       — Пусть шаман хоть станцует танец на моей голове, коль она того заслужила… но ты несправедлив ко мне, Дики… несправедлив! Да, черт возьми, я сделал с этим омегой то, что сделал! Но… если б я только мог предположить… мог быть уверен в том, что ты сам примешь меня, как он… разве взглянул бы я на его чертову задницу? Да ни за что!       Хмель уже достаточно развязал Тексу язык, чтобы он смог, наконец, признаться истинному в своем неутоленном альфовьем желании, но тот же хмель вызвал в нем новый приступ запоздалой вины:       — Прости… прости… мне следовало раньше сказать тебе такое… и не быть таким дураком, не влипать в то дерьмо, которое только пахнет медом… А еще помнишь, когда мы встретились у деревни и… ну… когда ты не стал продолжать?.. Я тогда разозлился на тебя, сильно разозлился… может, не злись я так, ничего и не было бы дальше… — неожиданно пришло ему на ум то, что на самом деле подтолкнуло его в объятия индейца.       Пальцы его скользнули по щеке и губам альфы, рука бессильно съехала вниз, и он в раскаянии склонился к коленям Ричарда, только теперь открыв, что все это время просто пытался по-глупому отомстить истинному за недополученное наслаждение…       Ладонь Ричарда на секунду замерла в воздухе, как будто не зная, на что решиться, но затем опустилась на голову Текса, ласково взъерошила и без того спутанные волосы, пыльные и выгоревшие на солнце, и так сладко пахнущие осенью и травами прерии…       Даллас глубоко вздохнул, и на выдохе ему показалось, что из сердца выскочила тупая игла, торчавшая там с тех пор, как он узрел своего мужа в объятиях постороннего омеги.       — О-о, да ты в самом деле напился, Текси… Ты совсем-совсем пьяный… хватит виниться, я не патер Енотова Жопа, мне это не нужно.       Он наклонился, покрепче обхватил ковбоя и вместе с ним опрокинулся на расстеленные шкуры, вытесняя из нагретого пространства типи всех посторонних духов вместе с чужими запахами.       — Ты только скажи ясно, моя любовь, чего ты хочешь больше — чтобы я повязал твою задницу или самолично взять мою в жесткую сцепку?.. А?.. Твой патер, стало быть, волновался не зря: ты еще тот альфаложец.       Декс дурачился и дразнил Текса, по своему обыкновению, но его член уже давно стал тверже камня, и густой секрет увлажнил ложбинку между ягодицами…       Опрокинувшись на спину, Текс блуждал взглядом по жердям и натянутому меж ними кожаному пологу, как будто мог там прочесть ответ на заданный альфаэро вопрос. Голова слегка кружилась, веки медленно тяжелели, словно кто-то мягко, но настойчиво надавливал на них пальцами, но хмель и желание бродили по крови в обнимку и будоражили фантазию ковбоя, подталкивая его к преодолению последних запретов…       — Я хочу… хочу познать с тобой все… все, что может быть в нашем союзе… хочу, чтобы ты брал меня в сцепку и сам хочу тебя повязать… ох… только ты ведь не омега… как же тогда это может быть возможно и… приятно? — бормотал он, и язык его все больше заплетался, и одновременно желал сплестись с языком мужа, проникнуть ему в рот, пройтись по соленой коже от горла до самого паха и вылизать стоящий член, прежде чем Дик успеет излиться…       Потянувшись к альфе, он принялся неверными пальцами расстегивать на нем рубашку, жадно глотая запах мужнего возбуждения и готовности к бурному соитию, все равно какому, лишь бы оно снова накрепко связало обоих так, чтобы больше никто не сумел посеять меж ними семена отчуждения и неприязни.       — Оххх, Дики, я хочу тебя, только тебя, будь со мной сегодня и во все прочие ночи… и дни… обещаешь? Поклянись, поклянись, что больше не держишь на меня зла за мою ошибку!..       Если Декс о чем и сожалел, так только о невозможности для двоих любовников провести всю жизнь в объятиях друга друга… но несмотря на это, он готов был в пылу страсти пообещать ковбою все что угодно, любое благо, какое Текс пожелал бы присовокупить к телу и душе, безраздельно ему принадлежащими с первой встречи.       — Клянусь, клянусь, ненасытный, наши ошибки мы уже смывали и слезами, и потом, и кровью, и коньяком, так что самое время сделать это с помощью семени… Давай распишемся друг на друге, и ты можешь начать первым, пока я еще могу терпеть и не сдираю с тебя джинсы.       Тяжело дыша, он подался навстречу жадным рукам мужа, не направляя его, дав полную свободу проявить дикую природу альфы — потому что, черт возьми, подобные фокусы с превращениями возбуждали до предела и обещали открыть обоим новые горизонты в телесном блаженстве.       — Я не омега, Текс, но поверь, задница у меня точно такая же… и она нисколько не против поближе познакомиться с твоими крепкими пальцами и не менее крепким хуем, прости мой французский.       — Ммммм, Дик… ты искушаешь меня… очень искушаешь… да простит меня патер Енотова Жопа! — коньячная сонливость мигом слетела с Текса, и он, приподнявшись сам и потянув за собой мужа, распахнул рубашку у него на груди и покрыл быстрыми поцелуями плечи и ключицы, потерся колючей щекой о его шею и, спустив рукава до локтей, взялся за ремень на джинсах.       Руки Далласа тоже не остались в стороне и раздевали его с такой же ловкостью и быстротой, так что вскоре они оба повалились обратно на шкуры, задирая поочередно ноги, чтобы быть избавленными от последней преграды между телами.       Опрокинув Ричарда навзничь, Сойер с животной жадностью обнюхал его и, раздираемый двумя одинаково сильными желаниями — отдаться и обладать — застонал от невозможности сделать и то, и другое одновременно… Пока он метался, которое из удовольствий выбрать, его рука без остановки скользила по члену, примеряясь полить соками могучий ствол, готовый подарить наслаждение текущей заднице ковбоя.       Декс, пьяно улыбаясь, наблюдал, как муж терзается муками неутоленной страсти, не зная с чего начать, но не спешил помогать любимому в разрешении дилеммы. Вид ковбоя, почти голого, нависшего над ним, стонущего и яростно дрочащего, был слишком соблазнительным, чтобы по собственной воле прервать его… и все же Ричарду пришлось сделать это: он не хотел, чтобы первые соки, готовые выплеснуться из члена Текса, достались одной только ладони.       — Стой… стой… ооо, ты же сейчас кончишь, нет, не так быстро, моя любовь, не так быстро… — хрипло промурлыкал альфа и, крепко обхватив мужа за поясницу, потянул его к себе и на себя.       — Либо я повяжу тебя прямо сейчас, либо ты узнаешь, что такое быть альфой для альфы — и прямо сейчас вобьешь это копье в мою заднюю дверь.       — Хочу… хочу узнать, каково быть альфой для альфы… — хрипло вытолкнул сквозь пересохшее от волнения горло Текс и беспокойно спросил — А ты? Ты… хочешь? Ты готов?       Мысль о том, что он может причинить мужу одни страдания своими неловкими действиями, жгла его ядом сомнения, но соблазн, давно уже не дающий ему покоя в снах и фантазиях, был все же сильнее. И, едва услышав от мужа насмешливое:       — Да не томи уже, действуй! — а-Сойер отбросил все, что сковывало его желание, прочь.       Рывком перевернув Декса на живот, он провел пальцами меж его ягодиц и с удивлением ощутил на них остро пахнущий секрет — как если бы его муж, истинный альфа, вдруг явил ту же двойственную природу, каковой обладал он сам. Решив проверить, так ли это, Текс двинул пальцы чуть ниже возбужденной текущей задницы, боясь обнаружить тайные омежьи врата, но… ничего такого не нащупал. Значит, Декс действительно был настоящим альфой, просто знающим толк в разных способах достижения удовольствия, и… отнюдь не новичком в том, что сейчас должно было случиться меж ними…       Ревность к какому-то неведомому альфе, который был сверху с его мужем, толкнулась в печень ковбоя скрученным кулаком слепой ярости, и он не сдержался от расспросов, пока его пальцы жадно ощупывали и мяли кольцо мышц, готовя вход к атаке боевого копья:       — Тот, с кем ты испытал такое впервые, он что же… взял тебя против воли? Расскажи, как случилось так, что ты позволил кому-то быть… сверху?       Декс, поглощенный острыми ощущениями, которые дарили ему сильные и неожиданно умелые пальцы любимого, дрожа от возбуждения, сперва пробормотал что-то невнятное, надеясь, что муж оставит свои расспросы и перейдет к основному действию.       — Умммм… Текси… давай… трахни меня!       Он ошибся: ревность Текса оказалась не слабее желания, и ковбой, не прекращая сводящих с ума ласк, продолжал настойчиво добиваться признания.       — Как это произошло? А? С кем и когда? Отвечай!       Член скользнул по раскрытому отверстию, что заставило альфу буквально взвыть от страсти, и так как муж дал понять, что продолжения не последует, пока Декс во всем не признается, то сдался:       — Охххх, Текси… кто ж тебя… аааа… научил… Ну хорошо, хорошо, злодей… Это не было против воли. Я… умммм… я сам его соблазнил. Мне было семнадцать. Он… был… военным. Таким… вроде капитана Коула.       — Ах вот как… Стало быть, ты вовсе не дорожил честью альфы смолоду? — удивился Текс и дразняще пошлепал членом по ягодицам мужа, не торопясь повторять подвиг неизвестного военного и желая знать больше — И что же, он выдал тебе страшную военную тайну, покуда наслаждался твоей задницей? Или то была твоя плата за побег из плена? Чем таким ты занимался в свои семнадцать, что уже знался так накоротке с военным, а? Или, может, он был не один?       Этот пристрастный допрос альфы, простертого перед ним в покорной омежьей позе, доставлял Тексу отдельное странное удовольствие — то было ощущение власти, которую его муж добровольно отдал ему, поменявшись с ним ролями. Еще больше а-Сойера заводило то, что Далласу, похоже, нравится затеянная ими игра, и что он и вправду желает принять член младшего мужа в свое тело…       Решив, что честность супруга достойна первой награды, он прижал навершие члена к размягченному кольцу ануса, и, чуть двинув бедрами, вошел примерно на дюйм…       Дексу оставалось только дивиться, откуда в его любимом взялась эта вальяжная властность, дерзкая уверенность в своих силах довести схватку до яркого финала — и, не кончив первым, выйти победителем… может быть, он сам был таким хорошим учителем для Текса, а может быть, его юный альфа-омега, ступив на тропу любовных боев, просто раскрыл природный талант. В любом случае, ситуация совершенно не располагала к размышлениям и построению логических схем, тело жаждало только одного — поскорее соединиться с другим телом, всецело и плотно, так глубоко, как только возможно.       Ричард подался навстречу тому, кого добровольно избрал своим господином и повелителем на ближайшую ночь, и сделал отчаянную попытку насадиться на его член, но Текс был начеку и, схватив его за бедра, не допустил самоуправства. Допрос продолжился…       Декс зарычал, но снова, как укрощенный хищник, покорился сильной ласкающей руке.       — Он был один… но только потому, что не хотел делить меня со своими стрелками. Собственно, этого я и добивался. Когда ты пленник, которого везут на каторгу, а за побег — виселица, лучше соблазнить командира и обеспечить себе привилегии, чем быть изнасилованным солдатней… Ооооо, черррт, Текси, хватит расспросов, возьми меня, дьявол, трахни, закончи, что начал!.. — он в отчаянии потянулся к собственному члену, но и этого муж, не на шутку раззадоренный происходящим, ему не позволил.       — Каторга? За что? За что же в семнадцать лет человека могут осудить на каторгу? — Текс замер, удивленный и ошарашенный упомянутым фактом биографии своего истинного. Ему самому было семнадцать не так уж давно, и самым дерзким из его желаний в том возрасте было разве что поцеловаться с Генри о-Пойндекстером или — о, ужас! — тайно пострелять из отцовского кольта по пустым жестяным банкам где-нибудь в холмах Сан-Сабастан… За такое его разве что могли строго пожурить, да патер Нотта-и-Джорно взглянул бы сурово и прочел назидательную проповедь. Но что же нужно было совершить, чтобы быть осужденным в столь юном возрасте на каторгу?       Даллас, похоже, не очень-то был настроен на откровения, его больше занимало то, что происходило прямо теперь между супругами, и мучительное напряжение собственного члена. Даже притворившись омегой, он все равно пытался командовать ковбоем, и вернуть все его внимание к жаркому соитию. Текс уклонился от этой уловки и, ударив мужа по руке, тянущейся к члену, возобновил свои движения — но лишь за тем, чтобы иметь возможность и законное основание продолжить допрос с пристрастием:       — Нет-нет, сегодня ты снова пленник, мой пленник… Говори, мошенник ты этакий, за что тебя везли на каторгу и как тебе удалось избежать ее? Только не ври мне, что твоя задница тому причина! Она, конечно, сладка и податлива, как у течной омежки, но тот капитан, когда ею уже попользовался, вряд ли отпустил бы тебя на все четыре стороны… Чем же ты себе купил свободу?       Декс хрипло выдохнул и стиснул зубы, ощутив, как внушительный даже для альфы — и более чем внушительный для омеги! — ствол вторгается внутрь его тела, продвигается глубже, растягивая мышцы, и дарит мучительное удовольствие одним своим присутствием, не говоря уж о ритмичных толчках. Они сводили с ума и стремительно приближали оргазм, но сила их все-таки была недостаточна для полной разрядки.       Текс очень хорошо понимал, что и зачем он делает, и, желая разговорить мужа, вовсю пользовался преимуществом своего положения. Так что выбор у Ричарда был невелик: взорваться или признаться.       — На каторгу…оооххх… меня везли по приговору суда, быстрого и скорого, за разбитое окно в богатом доме и украденные серебряные вилки. Квалифицировали как кражу со взломом, при отягчающих обстоятельствах, дали три года каторги и еще три года ссылки. Охххх… Текс… по-моему, я сказал достаточно…       — Так ты ко всему прочему еще и вор, Дики?.. Ай-ай-ай, вот нехороший мальчишка! — войдя в роль альфы, вольного карать и миловать, Текс несколько раз довольно чувствительно шлепнул мужа по заднице, прежде чем возобновить поступательное проникновение в горячую глубину его тела.       — Я не вор… Не вор… — прорычал Декс и снова потерял дыхание от возбуждающего насилия — любовного, игривого, но все-таки насилия.       Он извернулся и схватил мужа за бедро:       — Чем я…мммм… чем я сейчас могу купить свободу, мой господин?       — А… так вот как ты разговаривал с тем капитаном, пока он тебя огуливал? — усмехнулся ковбой, но не дал хитрецу уйти от полного ответа, который ему все еще хотелось узнать:       — Расскажи мне честно, как же тебе удалось купить свободу тогда, и я подумаю, даровать ли ее тебе сейчас…       Слова и действия Текса, заставлявшие дикого зверя огрызаться, вернули Ричарда в прошлое, почти на двадцать лет назад. Он снова ощутил горько-соленый вкус пота, стекающего со лба на губы, вместе железистым оттенком крови, солнечные ожоги на плечах, едва прикрытых разорванной рубахой, душный запах оранжевой пыли, перемешанный с ароматом лавандовых полей и апельсиновых рощ, и жилистые, мускулистые руки капитана жандармов на своих бедрах…       «Да-да-да, мой мальчик… ооо, мой мальчик… Мой кофейный мальчик, мой апельсиновый принц» — капитан что-то такое шептал ему, хрипло дыша, прикусывая шею, вбиваясь в тело все крепче, все сильнее, и изумленный юноша, оглушенный пряным ароматом вишни и крепкого табака, ощутил внутри себя струю спермы, а после — узел, и сам застонал, содрогаясь в первом настоящем оргазме.       — Мммммм, Текс… Я не покупал свободу, я… я ее тоже украл.       Декс слегка двинул бедрами и сжал мужа внутренними мышцами, потер его член, зная по опыту, что столь сильное удовольствие ни один альфа не может вытерпеть безнаказанно.       — Украааа… ааах ты… мошенник… — выдохнул ковбой, ощутив, как внезапно попался в шелковый капкан или кокон, мягко сдавивший член в самом чувствительном месте. Последствия не заставили себя ждать — он обильно пролился в тело мужа и узел, разбуженный движением соков по стволу, тут же ожил и набух, властно запечатывая собой анус Ричарда…       — Хоооох… ну и ну… вот уж никогда бы не подумал, что такое возможно испытать с альфой… — поделился Текс своим открытием, и, ласково поиграв с сосками Далласа, переместил ладонь на член альфы, упирающийся тому в живот. Сжав ствол, ковбой принялся бережно поглаживать его от корня к навершию, поддерживая острое удовольствие, но не доводя его до пика и разрядки. Эта сладкая пытка могла помочь в дальнейшем дознании, которое было так ловко прервано хитрым любовным маневром Декса:       — Что значит — украл свободу? Ты что же, стащил у капитана ключи от своих кандалов, когда он натешился с тобой и уснул? Говори правду, и тогда я позволю тебе излиться…       Декс снисходительно улыбнулся бы над «озарением» молодого мужа, еще слабо знающего собственное тело, и никогда прежде не впадавшего в «грех альфаложества»… о да, невинный цветок прерий, как шутливо называл Тексиса покойный Тони, о таком и не помышлял! — но, видят небеса, сейчас альфе было не до смеха. Он не мог дышать. Вся его кровь устремилась вниз живота, к основанию члена, где невыносимо тянул узел, набухающий сладкой болью…       Он все-таки умудрился высвободить одну руку и воистину воровским жестом дотронуться до себя: касания любимого дразнили, подводя к самому краю, но оставались чрезмерно нежными для Декса, жаждавшего более плотного контакта, более резких и смелых движений, и самое главное, внимания требовал напряженный, переполненный узел.       Текс не знал подобных тонкостей альфовьей природы, позиция сверху тоже была для него в диковинку, и, конечно, ковбой не намеренно истязал мужа; сознавать это было отрадно, однако состояния нисколько не облегчало.       «Я сам виноват… ооох, черт возьми, Тееекс… нужно было… ооохх… научить его раньше… Ведь я знал, знал, что он и альфа тоже… мммммм… значит, непременно захочет побыть сверху».       Мысли вспыхивали и гасли, как светлячки в темной листве, сознание уплывало, а Текс, захваченный игрой, сам дрожа от возбуждения в сцепке, все требовал от него признаний.       — Нет, все было не так… Он любил и так желал меня, что ни за что бы не упустил по-глупому… И по-честному доставил на каторгу, пообещав хлопотать о моем освобождении. В Тулоне я был скован с другим колодником, бежать мы могли только вместе. И однажды случай представился… ооооо, Текс, ты смерти моей хочешь?!       — Смерти? Нет, что ты! — Текс испуганно остановился и рука его замерла, ослабив давление на члене альфы.       Он участливо склонился к его лицу, насколько позволяла сцепка, связавшая их тела в единое целое, и встревоженно спросил:       — Тебе больно? Я что-то делаю неправильно?       Острое любопытство и желание а-Сойера, воспользовавшись доминирующим положением, разузнать побольше о темном прошлом мужа, тут же уступили чисто омежьему сопереживанию чужой боли и страданию, которые ему ни в коем случае не хотелось причинять своему истинному.       Однако, он хорошо запомнил все сказанное Дексом и положил себе вытянуть из него окончание этой истории, которая интриговала его слишком сильно, чтобы просто отмахнуться и забыть. Как-никак, им обоим еще предстояло многое узнать друг о друге. Но, если Текс жил простой и понятной жизнью обыкновенного ранчеро и ковбоя, и его переживания крутилась вокруг таких же простых и понятных любому техасскому жителю вещей, то прошлое Ричарда Далласа изобиловало страшными тайнами и загадками, которые ему еще предстояло раскрыть…       — О, нет, нет… — Декс поспешил успокоить любимого, поскольку отнюдь не желал разрушить его первое торжество над своим телом; чем смелее младший муж будет познавать науку страсти и тайны любовного наслаждения, тем прочнее окажется связь, установившаяся между ними и крепнущая день ото дня.       — Ты все делаешь…аааа… чудесно… но слишком хорошо, чтобы я мог выдержать дольше.       Он потерся членом о ладонь Текса, находя в этой особой ласке все большее удовольствие, и полувыдохнул-полупрошептал смиренную мольбу покоренного любовника:       — Позволь же моему желанию выплеснуться… прямо сейчас, пока ты во мне, потуши разожженное пламя… Давай сделаем это вместе, Текс, так, как захочешь, но только вместе — и сейчас, даааа, сейчас!..       Успокоенный и раззадоренный речами мужа, Текс поменял местами свою ладонь с ладонью Ричарда и попросил:       — Тогда покажи мне, как ты сам это делаешь, когда хочешь быстрее излиться… научи меня, как я должен делать это…       Узел уже снова по-особенному пульсировал внутри горячего тела альфы, и Сойер закрыл глаза и прислонился лбом к спине Декса, между лопаток, ощущая, как правая рука подрагивает в такт движениям кисти, и ловил, соразмерял собственные движения с темпом возлюбленного. Тому хватило несколько раз сильно и властно пройтись туда-сюда по члену, чтобы выплеснуть длинную струю семени, и в тот же миг член Текса снова разрядился, лишь слегка опустошив тугой узел.       — Охххх… Дики… как же ты охуительно хорош… — выдохнул он неуклюжее признание и, обхватив мужа за живот, бережно положил его и себя набок, повторив мудрые уроки самого Далласа.       Некоторое время они просто лежали неподвижно, давая отдых коленям, впитывая блаженное послевкусие обоюдного оргазма, и дыша так слаженно, словно и вправду сделались едины всем телом. Но узел и не думал спадать, а любопытство ковбоя к незавершенной истории про бегство с каторги сделалось даже больше, и, поцеловав мужа между лопаток, а потом в каждую из них, Текс снова пристал к нему с расспросами:       — Так почему же ты украл свободу, если упомянул, что вы попросту сбежали с другим каторжником? Расскажи, страсть, как хочется узнать, что за суровые испытания ты перенес тогда, когда у меня на уме были лишь мальчишеские глупости?       Текс оказался способным учеником, все предыдущие постельные наставления он схватил на лету, и сейчас блестяще сдавал экзамен по сложной дисциплине «сведи с ума любовника»…       Когда они немного утихли, Ричарду захотелось просто полежать рядом, в расслабленной дреме, дав отдых не только мышцам, но и перенапряженной душе; но детское любопытство мужа, совмещенное с ненасытностью распаленного альфы, дорвавшегося до полной сцепки, забавляло его и побуждало продолжить беседу:       — Потому что для каторжника вернуть свободу, пока срок заключения еще не истек — все равно что украсть… По крайней мере, так считает закон и его слуги. Ты разве не слышал, что, если сбежавшего ловят и не расстреливают после поимки, ему добавляют срок?.. Да нет, конечно, откуда ты мог слышать о континентальном уголовном праве, живя на мирном техасском ранчо… Ну, а что до испытаний, выпавших в юности мне на долю, они довольно обыкновенны, для мальчишки, родившегося в трущобах и воспитанного улицей куда больше, чем родителями и воскресной школой: голод, нужда, невежество и драки, где умение бить первым ценилось превыше всего. Так уж устроен этот мир, Текси: если в четырнадцать ты стал карманным воришкой, то в семнадцать наверняка попадешь в тюрьму.       Слушая откровения Ричарда, Текс все больше проникался к нему уважением и состраданием. Но у него в воображении не вмещалось, что же должен был делать и как пробиваться по жизни юный альфа, попавший в семнадцать на каторгу, сбежавший оттуда, перебравшийся в Америку и сделавшийся нынче грозой Техаса да и некоторых прочих Штатов тоже, если верить слухам да сплетням про Черного Декса и разбогатевшего неведомым путем Далласа. У него в голове крутился еще миллион вопросов, и он мог бы мучить ими Декса до самой зари и дальше, но… тут его снова накрыло наслаждением, и он лишь крепче притиснул к себе охнувшего мужа, вжимаясь в него со сладкой дрожью…       Их сцепка продлилась больше часа, но о прошлом Дика Сойер больше не расспрашивал — после насыщенного не самыми приятными событиями дня, и под воздействием коньячно-текиловых паров, альфа начал уплывать в дрему и выныривал из нее лишь когда Текса снова сотрясал оргазм, или когда его член требовал к себе повышенного внимания. Когда же они разъединились, Даллас практически сразу уснул мертвым сном, и ковбой, наспех прибрав тарелки и недопитую бутылку, бережно укрыл его и себя пестрым покрывалом и поступил так же…       Утро, пробравшееся в их типи с первыми лучами позднего осеннего солнца, наградило Текса ощущением страшной жажды и суховея в рту, и скованностью замерзшего на морозном холодке тела. Не дожидаясь пробуждения альфаэро, он первым делом потащился к ручью за свежей водой и обнаружил, что трава подернулась инеем, а по берегам кое-где за ночь успели застыть прозрачные льдинки.       Когда Даллас подал признаки жизни, заворочавшись и шумно задышав под грудой всего теплого, чем накрыл его поверх пледа заботливый Текс, ковбой уже успел сварить кофе и сунул горячую кружку прямо мужу под нос:       — Доброе утро, Дики! Согрейся, сегодня с гор повеяло близкой зимой.

продолжение следует