Мир ремонту не подлежит

      Аннотация: Вера ненавидит прокуроров, потому что один такой является её отцом. «Честный, справедливый и кристально чистый», он бросил её маму в тяжёлые времена и теперь живёт припеваючи с новой семьёй, даже не подозревая о существовании внебрачной дочери. Без роду и племени, без высшего образования, с дурной репутацией добиться высот в этом мире трудно, особенно если ты хочешь доказать отцу, что и без него мама отлично тебя воспитала.       Макс и Кир – близнецы, студенты лучшего юридического вуза страны. Их полноценная семья рушится в тот момент, когда отца сбивает машина, преступник избегает наказания, а идеологический образ юридической справедливости рушится на глазах. На глазах Кира, для которого отец был единственным оплотом стопроцентной веры в его силы. На глазах группы девчонок, в панике покидающих место преступления. На глазах ещё нескольких человек, чьи показания внезапно меняются. Но теперь Кир не будет стоять в стороне, зная, чьих рук это дело. Он накажет виновных: за совершение преступления, за клевету и за молчание. Теперь его семья может полностью отречься от него, ведь семьёй они были лишь на фотографиях.       Брат, слепо следующий за апокалиптической мечтой справедливого прокурора. Мать, всеми силами поддерживающая его и порицающая второго «поганца». Девушка, предпочётшая ему брата. Предательства полощут Кирилла не хуже штормовых океанических волн. Горе нанизывает каждый сантиметр его сосудов на затупившийся шпиль, подвергая сверхчеловеческим пыткам. Но Кирилл даже не подозревает, что вся эта боль, как и он сам, - всего лишь чья-то выдумка. Автор воплотил в нём всё самое худшее, самое жестокое и злое без капли милосердия, сделав из грубого, непокорного и умного парня отрицательного персонажа. Настолько умного и настолько непокорного, что Кир отказывается подчиняться указаниям, своими действиями лишь распаляя злобу автора, пока тот не начинает желать персонажу смерти.

***

Костёр героизма

       - Что тебя беспокоит? – она натянула на лицо маску и с ожиданием смотрела на мою закинутую голову.        - Зубы мудрости режутся снова. Надоели уже, - найти баланс между открытым ртом и возможностью сказать, что хочешь, непросто, особенно когда стоматолог с готовностью заглядывает в раскрывающую полость рта. Это так неловко.        - Спать не дают? Сильно мешают?        - Они по очереди растут. Круговорот боли, - недовольно поджимаю губы и смотрю невольно в окно с благоухающим пейзажем. – То на одну сторону не могу есть, то на другую.        - Давай посмотрим, что там у тебя.       Я раскрываю широко рот и уставляюсь в побеленный потолок. Дыхание успокаивается с каждым словом стоматолога: оперировать меня никто ещё не собирается. По крайней мере, у меня теплилась надежда ещё с восьмого класса школы, когда биологичка рассказывала о зубах. Я помнила, как сегодня, что зубы, имеющие пару, могут нормально существовать и не крошиться, ведь они тоже принимают участие в перетирании пищи. А поскольку они нужны, то и проблем с ними не будет.       С самого детства я жуть как не любила стоматологов. Вернее я не любила их уколы. Какой-то страшный специалист в детском саду, из-за которого всё и пошло, - я не помнила деталей, не помнила лица той женщины, не помнила ничего, кроме ужасного кабинета, атмосферы и последствий события, произошедшего там. С тех пор я не любила стоматологов. Не боялась их, а не любила. Головой я понимала, что проблемы с зубами – вещь, которая не пройдёт просто так. Это тебе не ветрянка и не какая-то дерматологическая сыпь. А потом я встретила её, своего нынешнего стоматолога, из-за которой захотела освоить нелюбимую профессию. Человек, который изменил моё отношение навсегда.        - Глубоко они у тебя сидят, - говорила она, пока я следила, как меняется моё отражение в её зрачках. – Если будут беспокоить сильно, давай удалим их.       Не то чтобы я не доверяла или боялась операций, просто как-то привыкла жить с этой лёгкой болью в дёснах. Да, она неприятная, противная, прямо скажу, мешает есть часто, но благодаря ей я могу идентифицировать свою жизнь. В последнее время я совсем не чувствую себя живой.       Мама с недавних пор совсем стала нервной. Работа, нелюбимая, вконец раздражает, как и люди, с которыми ей приходится сотрудничать, которым приходится подчиняться и которыми приходится руководить. Потому я стала проводить больше времени вне дома. Антикафе, забегаловки и сети быстрого питания – все в радиусе километра от дома изведаны мною. Сотрудники разных смен не удивляются моему появлению, но и благосклонностью не отличаются, потому что я не такая уж и добродушная. Вернее не так, слухи обо мне распространяются быстрее моей скорости бега.       В школе я любила атлетику и с удовольствием играла в игры. С девчонками или мальчишками – без разницы. Мне не столько важно чувство превосходства, сколько сам процесс игры, который увлекает и которым можно насладиться. Правда, моя увлечённость всё равно жёсткая, отсюда и появилась дурная слава и нимб одичалости.       И пусть я оправдывала себя тем, что это они слабые, время не расставило за годы другие приоритеты. Люди вокруг меня оставались слабыми, на мой взгляд, в то время как я прослыла сильной и вздорной. Я ругалась и препиралась, применяла силу, если словами не доходило, но не повышала голос. Старалась, по крайней мере. Это новшество пришло с возрастом, когда я устала кричать и доказывать всё таким способом – теперь я говорила только спокойно, иронично, с усмешкой и подозрительным блеском в глазах. Это пугало недоброжелателей сильнее, чем мой крик, чем любое оружие в руках. Линейка, бутылка или полотенце – да всё, что угодно.        - Да, - прижав телефон плечом к уху, я спускалась по лестнице стоматологической клиники, попутно вытаскивая из рюкзака кошелёк. – Я у Зубко была. Думала уже об операции, а она заверила, что нет необходимости пока что.       Застегнув куртку и поправив выпущенный поверх шарф, я прогуливалась до остановки по вымощенному тротуару. Прохладный ветер апрельским днём развевал волосы. Периодические сильные порывы не давали даже вздохнуть. Я отворачивалась и несколько шагов делала спиной вперёд, чувствуя затылком, как трепещется капюшон. И волосы лезли в рот, глаза, щекотали нос.        - Я тебя ударю, честно слово, - вспылив, повернулась лицом к порывам и яростно взглянула вперёд. – Сколько можно мне вещать об этой книге? Я не собираюсь читать её.        - Ты опять за своё? – её голос настолько громко разрывался в трубке, что пришлось даже голову наклонить в противоположную сторону. – Сколько ещё ты будешь классные произведения избегать из-за того, что главные герои – юристы?        - Поправка: твой Максим – не юрист, а прокурор.        - Один хрен, - вот уж, кто ругался похлеще меня в гневе, так это Лерка. – Но ты, выходит, читала всё-таки?        - Я дочитала до первого слова «прокурор», - занимаю место в подошедшей маршрутке и передаю за проезд впереди сидящему мужчине.        - Да это же аннотация только! В самом деле, Багрова, что ты как ребёнок! – сидящий со мной рядом парень вздрогнул от услышанного крика и теперь странно косился.        - Мне всё равно. Читай сама своих «Близнецов», - я поджала губы и уставилась в противоположное окно: там сейчас недавно реконструированный парк разворачивается больше чем на гектар. – И разве я не говорила, не подсовывать мне это бульварное чтиво?        - Все вокруг сходят с ума по главному герою, а ты даже не хочешь прочитать, потому что он прокурор?        - Да, - я усмехаюсь издевательски и прислушиваюсь к ответным реакциям подруги.       На самом деле к моменту этого разговора я уже прочитала часть всех выпущенных глав.       «Четыреста четыре» – это псевдоним автора нашумевшего в интернете и в реальности романа «Близнецы». Он выходит третий год, потому за всё время моей, не самой лучшей, учёбы в институте разговоры об этих близнецах-прокурорах знатно потрепали мне нервы.       Ненавижу их.       Ненавижу прокуроров.       Ненавижу всех, кто смотрит на них сквозь розовые очки, кто боготворит их, кто равняется на них. Слепые дебилы.       Все люди порочны. Все люди имеют слабости. У всех самых идеальных, святых, надёжных и с кристально чистым прошлым есть хотя бы одно тёмное пятно. Как у Солнца. Как у Луны.       И этот кратер стоит того, чтобы быть таким сияющим для других и прятать его глубоко внутри себя, но от себя не убежишь.        - Злишься? – аккуратно спрашиваю, прислушиваясь к Леркиному дыханию в трубке. – Когда я злюсь, то хочу кого-то избить. Груша была бы идеальной заменой людям, но у меня нет знакомых боксёров, потому я избиваю людей в своём воображении. Попробуй.        - Издеваешься? – уверена, у неё глаза кровью налились бы, будь она быком.        - Делюсь личным опытом скорее, - не без усмешки отвечаю, изо всех сил стараясь придать своему лицу серьёзное выражение.        - Знаю я, лыбишься ты, небось.       За это я любила Лерку больше всего. Она такая же живая, переполненная эмоциями, что бьют через край. Я понимала её, чем могла гордиться. Втайне от неё, правда.        - Да, я вышла из маршрутки. Зайти к тебе?       До Леркиного места работы оставалось совсем немного – повернуть на следующем проспекте или пройтись по скверу наискось. Тут обычно люди гуляют в обед, офисные сотрудники прилегающих министерств и обычных контор. В одной из таких работала и моя подруга. Устроилась туда по счастливой случайности, потому пары косили мы вместе. Она – на работе в своём офисе, а я на работе – в любом месте, кроме дома. Моя работа – это удалёнка, переводы шпарила с английского и получала деньги за это. В отличие от меня, Лерка работала по специальности.       Ветер раскачивал тонкие стволы недавно высаженных деревьев. Едва тронутые зеленью, им трудно противостоять такому напору. Солнце то появлялось, то заходило за тучи. От этого ощущение тепла так же появлялось и исчезало. И я не могла привыкнуть к этим диким порывам ветра или его ласковым подлизываниям. Погода менялась так незакономерно, что проще было бы быстрее дойти до офиса Лерки и укрыться в нём, чем разбираться в ипостасях погодных явлений.        - Глазами пользоваться не умеешь?       Его недовольный голос перекрыл по тональности Лерку, которую я слышала у самого уха. Сейчас она рассказывала мне о каком-то новом проекте, куда хочет пройти по кастингу. Его рука держала меня за плечо, не давая уйти. Но не так цепко, чтобы аж больно было – я вообще поначалу не обратила внимания, почему остановилась: шибко интересным был рассказ подруги о проекте.       Он возник из ниоткуда. То есть это я его не заметила, так что его оттоптанные туфли и тычки, полученные плечом и локтём по рёбрам и ключицам, – моя оплошность.        - Языком тоже пользоваться не умеешь?       Солнце всё ещё блеклым диском освещало небо, и я не могла поднять голову, чтобы увидеть этого недовольного засранца. Даже не так – этого грубого осла, который по-прежнему сжимает мой локоть, недавно причинивший ему лёгкую медикаментозную периодическую боль.        - Я бы извинилась, но не в этой жизни, - слишком уж ты борзый. Только злишь меня и оттягиваешь встречу с подругой. – Но если задела ваше самолюбие, не злитесь. Я просто не заметила вас.       Меня спас его зазвонивший телефон, потому что этот хам, похоже, понял иронию моих слов.       Быстрым шагом я преодолела расстояние до ближайшей компании сотрудников, а там – и вовсе скрылась за благоустройством этого сквера. Скульптурки и стволы деревьев, надеюсь, скрыли моё направление. Не хватало ещё подставить Лерку.        - Я думала, тебя волки съели, - саркастично заявила она, протягивая мне термос и упаковку печенья.        - Ты почти угадала, - я обернулась назад.       Разумеется, увидеть уже ничего не могла, но какое-то странное ощущение преследовало меня всю дорогу до встречи. Теперь, когда я задумалась об этом, когда обратила внимание на инородный сигнал, отрицать его стало трудно. Нет, это не пристальный взгляд того парня и не его голос в ушах. Просто мне стало не по себе. Он действительно взялся из ниоткуда. Могу все свои зубы мудрости вырвать в доказательство, но его не было передо мной.       Странным было и то, что его голос показался знакомым. И вообще я его где-то видела.       Может, мы встречались когда-то? Правда, такого грубияна я бы точно запомнила. Но что, если он ничего не говорил? Из-за спешки и собственных раздумий я совсем не осмотрела его. Ещё и отражения от стеклянных поверхностей окрестных офисных зданий не позволяли поднять голову.        - Слушай, у тебя бывало такое, - Лерка медленно жевала печенье и с интересом отвлеклась на меня, - когда ты человека откуда-то знаешь, но не помнишь, откуда.        - Встретила кого-то? – кивнула она и оглянулась рефлекторно. – Парня?        - Ага, - делаю глоток из крышки термоса и всматриваюсь в лавочку напротив нашей.        - Надеюсь, не прокурора? – её лицо искривилось в усмешке.        - Очень смешно, - ткнув пальцем ей в лоб, произношу недовольно я. – Просто ощущение, что мы виделись где-то, и оно не покидает теперь.        - Лишь бы не прокурор. Всё остальное – не важно.       Да уж, «не важно». Тебе смешно, Лерка, а у меня предчувствие нехорошее. Я-то знаю себя, не могу игнорировать навязчивую подозрительность, которая бурлит в недрах моего подсознания магмой.       Дойти домой от офиса подруги я без проблем смогла. Заодно предалась мыслям – они-то меня в последнее время развлекают больше всего. Пусть я и ненавижу прокуроров по своим личным причинам, пусть и обсуждение этих «Близнецов» ненавижу, но автор пишет толковые вещи. Он заставляет меня думать, насколько правдивы и реальны его слова. Сколько же истины в них? А выдумки?       Нюанс в том, что я не знаю. И никто не знает.       Никто не знает, кто такой этот «Четыреста четыре». Если есть вероятность, что он не придумывает, а бредит этими историями, которые излагает, то мы все в большой заднице. Читатели, поклонники и даже противники – все те, кто знает об этой псевдо реальности, затягиваются в огромную дыру несуществующего мира.       Почему?       С чего вдруг я это взяла?       Всё началось с мыслей второго главного персонажа, от которого описана финальная сцена перед его исчезновением. С тех пор я начала задумываться, что слова автора могут оказаться не только словами.       «Глава 30.

Камера №10

      Люди вокруг. Они везде: ходят, общаются, звонят друг другу.       Люди любят жаловаться на жизнь, роптать на судьбу и клеветать своё истинное предназначение, пытаясь украсить себя, словно Тутанхамон гробницу. Взять самое ценное в загробный мир и заставлять родных делать то же самое для себя. Богатства, нажитые грязными приёмами, они хотят взять в следующую жизнь вместо людей, которыми дорожат. Это злит.       Их ничтожные бесполезные попытки выдать себя за того, кем они апостериори быть не могут, заставляют меня биться в истерике.       Я в агонии от этих мелких, жалких людей, ничем не отличающихся от меня самого, моего ослеплённого идеалами брата, моей однобоко праведной матери, моей лицемерно боязненной девушки, моего несправедливо погибшего отца.       Все они и я, в том числе, ничего не можем сделать в этом мире. Мы бессильны без власти, без денег, без влияния. Мы становимся свидетелями роста, истории, развития, когда сами представляем из себя регрессирующих до головастиков существ. Кто мы все такие в этом мире, если бессильны перед лицом тех, кто эту силу у нас отнял?       Не закон лишил нас её, а люди, такие же слабые, порочные и ничтожные, как и мы, возомнившие о себе слишком много.       И появляется вопрос: кто дал им право считать себя таковыми? Откуда они знают, что у них получится? Как им это удаётся?       Я зол.       Зол на весь мир.       Ты заставляешь меня прогнивать в своих грешных мыслях, заставляешь опиоидно забываться в ублажениях другими людьми и средствами. Ты испытываешь меня, покуда я жив. Потому ты хочешь моей смерти.       Ты хочешь, чтобы я исчез.       Ты – этот мир.       И ты – не один.       Я знаю, ты меня слышишь».       С тех самых пор, как я прочитала эти мысли, мне стало казаться всё вокруг немного двуличным. Оно всегда было таким на самом деле. Что люди, что вещи, что события – мир ведь амбивалентен, вы знали? Я была уверена, ведь именно эта черта, свойственная людям, позволила моему отцу заткнуть свою прокурорскую совесть и пойти выше, в самое пекло страждущих на реформы, страждущих на покорение, страждущих людей - всех как один, жадных до наживы.       Эта деталь позволяла мне по-особенному ненавидеть их всех своим неизведанно-глубоким, уязвлённым и оттого закалённым сердцем. Трудно ведь любить и ненавидеть одновременно? Я могла помочь бабушке, которой эта помощь была необходима, а могла пройти мимо избивающих друг друга людей.       Почему так?       Не жалею ли я потом?       Не мучает ли меня моя, дочерняя прокурорская, совесть?       Смех.       Совесть – это последняя инстанция, которую я когда-либо буду слушать в ситуациях, где мне нужно принять решение. Я не судья и не фатум, чтобы решать за людей. Я не собираюсь вмешиваться в ход времени. Я хочу жить так, как живу сейчас и никак иначе, потому я буду делать то, что делаю, и останусь неизменно верной своим принципам.       Мне плевать на желания других. Мне плевать на отца и его новую семью. Мне плевать на авторитеты.       Именно это мне позволил понять этот грубый дурак Кирилл. Именно это он хотел сказать. Именно это он донёс до меня, когда я этого жаждала.       А потом этот дурак исчез. Его не было по книжным меркам три года. Без единой заметки, без единого намёка, он просто растворился.       В самом деле, что я делаю?        - От того, что ты делаешь вид какой-то работы, работа сама себя не сделает, - мама обогнула меня со спины и уставилась в монитор ноутбука. – Что за текст переводишь сейчас? Опять какую-то глупость?        - За эту глупость мне неплохо платят, потому не срывайся на мне, - я потёрла переносицу, скидывая очки с глаз. В последнее время работать с текстами непросто, слишком усердствую.        - Лучше бы ты так училась. А то ни образования… - и так далее по шаблону, как на повтор песню поставила, которая теперь раздражает. А изначально ведь в словах мамы лежала забота и сопереживание. Вот же изменчивая человеческая природа. – Опять же на второй год оставят. Хочешь ещё раз поменять поток и заново находить друзей? Тебя и так терпеть не могут. Мало врагов? Мало соседей?        - Они ко мне не станут лезть, - закинула голову вверх, с силой сжав челюсти, чтобы растянуть шейные мышцы. – Я ведь и ударить могу, если что-то не по-моему будет.        - Вот же поганка!       Она шлёпнула меня по плечу. Не так больно, но ощутимо. Всё-таки злиться она имеет право, но срываться на мне не стоит. Я пусть и не агрессивная в последнее время, но всё равно не железная.        - Во что ты свою жизнь превращаешь? Долго ещё будешь тратить своё время на эти переводы? Это не профессия, дома сидеть… - тяжёлый вздох, чтобы условно закрыть свои энергоприёмники от нотаций и негатива и сосредоточиться на предстоящих страницах. – Я с тобой разговариваю или с кем?        - Мам, - внезапно открываю глаза, глядя на неё снизу вверх, - я это не первый раз слышу. У меня всё в порядке с памятью, даже воспроизвести могу твои слова один в один. Не нужно мне повторять их и не выводи меня.        - Да сколько ты будешь мою кровь пить?!        - Я неблагодарная дочь, да, и мечту твою тоже не исполнила. Можешь ругать меня и порицать хоть до конца жизни, но, когда я занята переводами, не лезь. Я же говорила.       Мы всегда съезжали к этому. К тому, что я отвлекаюсь, выхожу из состояния переводчика, когда напрягается какая-то зона мозга, отвечающая за молниеносный литературный перевод, почти синхронный. И я всегда злилась на маму, иногда кричала и могла что-то разбить даже. Потому в моей комнате нет ни одной вещи, которую при броске можно сломать. Кроме уж очень тяжёлых, на которые рука у меня не поднимется.       В детстве я всегда загадывала, чтобы мама была счастлива. Поскольку папы не было, и я искренне верила, что он скончался, то счастье мамы – единственное, о чём я мечтала. Слушала её пожелания, хорошо вела себя, прилежно училась. Пожалуй, я могла бы стать отличным адвокатом или прокурором.       Даже моя подруга школьная, Аришка Селезнёва, хотела стать юристом. Мы вместе планировали поступать на юрфак, учить историю, когда она появилась бы в нашем расписании. Так было до седьмого класса, с которого всё пошло наперекосяк.       «Новая глава выйдет завтра».       «Прочитай хотя бы кусочек работы».       «Или я тебе всё расскажу вкратце».       «Мне нужно с тобой обсудить это. Там такие события…», - я свернула все окна и прикрыла крышку ноутбука, лишь бы не видеть всплывающие оповещения о приходящих сообщениях.       Дальше момента уезда Кирилла я не читала. Мне кажется, после этого счастливое время в книге будет отравлять меня. Счастье, которым упивается другой главный герой, положительный, добрый, надёжный и верный Макс – я не выдержу его.       Счастье, которого он заслуживает, которого он достоин, которого он добился своей целеустремлённостью и упорством, - мне кажется, я буду завидовать ему.       Я ведь не преуспела в этом. Ни в своём счастье. Ни в мамином. Да и подруга я, наверное, не самая лучшая.       Чёрт, он заставляет меня чувствовать себя такой жалкой и такой бессильной, но как же он мне нравился.       Даже несмотря на то, что он прокурор. Даже несмотря на то, что ему во всём везёт, пока его брат сталкивался с реальностью. Даже несмотря на то, что он ослеплён верой в идеалы законодательной власти.       Несмотря на всё это, Макс был тем, на кого можно опереться, кому можно довериться, с кем можно забыть обо всех этих людях. Я не слышала бы этих выкриков, не видела бы такого пренебрежения, не чувствовала гадского отношения, только потому, что не хочу мириться с чужими попытками довлеть над другими. Подмять под себя? Разбежался и врезался в прозрачное стекло.       Светлая мечта – вот, кем стал для меня Макс.       Мечта, которую я однажды хотела бы воплотить.       «Глава 28.

Камера №3

      Завтра предстояло сдавать тест по теории римского права. Коллоквиум, назначенный так внезапно, озадачил всех: преподаватель играл с первокурсниками, как кот с добычей. В этом нет ничего удивительного – нас предупреждали старшие курсы. Выживут самые стойкие, потому что этот юридический – настоящий дворец.       «Мы носимся по кругу, пытаясь укусить друг друга за хвост, - такова жизнь во дворце».       Кир отложил в сторону конспект и закрыл глаза. Он любил читать полулёжа, утверждая, что при расслаблении тела его мозг лучше концентрируется на поступающей информации. У меня так никогда не получалось. Может, потому что я с детства все книги сидя читаю с правильной осанкой, а этот обалдуй даже уроки на кровати предпочитал делать?        - Я, - сиплый и ломаный голос Кира разрезал висевшую сосредоточенную тишину в комнате, - собираюсь бросить учёбу.        - О чём ты говоришь?       Я не верил своим ушам, развернулся к нему. В его позиции и выражении лица ничего не изменилось: он такой придурковатый и дерзкий засранец, как всегда, с моей же внешностью.        - Быть прокурором – не моя мечта, - и как ты смеешь такое говорить в этом доме?        - Мы только на первом курсе, Кир, - взвешенно произношу, не сводя с него глаз. – Не хочешь быть прокурором – стань адвокатом. Хотя защитник из тебя ещё тот.       Короткий смешок братец не оценил. Он по-прежнему лежал и пялился в потолок, скрестив руки на груди. Его татуировки, выглядывавшие из-под рукавов, мне нравились. У этого чертёнка был вкус и стиль, который, увы, наша мама не понимала.        - Я не шучу, - глаза Кира неистово блеснули отсветом лампы, и по моей коже пробежались мурашки. Не любил я этих его внезапных взглядов из-под насупленных бровей. В такие моменты Кир выглядел не младшим, а старшим братом, гнева которого мне следует опасаться.        - Ещё и года не прошло, - это должно вернуть его на землю, - с тех пор, как отец…       Кирилл изменился в лице, побледнел и воспылал гневом, возвращаясь на место моего нерадивого младшего брата-близнеца. Будь он старшим на эту минуту, мама бы ни за что ему не доверила меня. Хорошо, что старший всё-таки я.        - Это его мечта была, - продолжаю гнуть свою линию, видя пред собой точно такого же уверенного и упёртого отца, - чтобы мы стали прокурорами. Ты не мог забыть этого.       Он прикрывает глаза и стискивает побеждённо челюсти, потому что мои интонация, взгляд и даже голос – всё это напоминает ему единственный существовавший когда-либо для него авторитет.       Отец, так несправедливо погибший.        - Я всегда буду помнить это, - его слова, словно скорлупа орехов, дьявольски отлетает чеканкой от зубов.       Его предел – вот эта манера речи. Когда каждое слово, словно вычеканенная монета, словно станок, словно механизм, который не может работать иначе, за исключением строго запрограммированного графика. Кир понимает и знает только этот свой предел, выходя за который контроля его гневу нет места. И мы все это знаем.       Но позволить этому дураку снова огорчить маму, нарваться на её праведные проклятья, я не позволю, потому что теперь я глава семьи.        - Тогда перестань ребячиться и исполни его последнюю волю. Это всё, - не дав брату прервать себя, продолжая настаивать, потому что его гнева я не боюсь, - что мы можем сделать для него.       Кирилл всегда чувствовал предел, но иногда всё же слетал с катушек. В последнее время у него появилась новая привычка, к которой я не знал, как относиться. Она меня, откровенно говоря, пугала.        - Ты так думаешь? – в моменты особо острых, психозных состояний, моё собственное отражение так извращённо и паршиво искажалось, что внутренности незамедлительно реагировали на это. Казалось, ещё чуть-чуть, и от нервного перенапряжения меня будет рвать содержимым желудка. – А как же тот ублюдок, который совершил это с ним и который…        - Мы договорились, - с трудом подавляю в себе это первобытное желание сбежать или спрятаться. Я смотрю ему прямо в глаза, испытывая ужас и отвращение одновременно такой его натуральной стороне, - дома не говорить об этом. Ты ещё не забыл, какой жёсткий отбор мы прошли, чтобы попасть в этот вуз? Ты помнишь, какая конкуренция была?        - Я дружу с памятью, - его слова очередной волной злобы, словно громом, раскатываются по комнате.        - Не похоже, - но мириться с его своеволием я не собираюсь. – Или ты забыл, как был счастлив отец, когда узнал о поступлении…        - Я уже решил! – Кир резко поднимается и сжимает ладонями боковую поверхность кровати, но выглядит при этом не таким устрашающим. Всё, что в нём осталось устрашающего, - это его решительность. – И ты меня не переубедишь.       Похоже, ты не оставляешь мне выбора, Кир.        - Чем учить римское право, - кладу карандаш у переплёта тетради на раскрытой странице, - я, пожалуй, займусь чепухой в твоей голове».       С перевёрнутой страницей бумага противно чиркнула по пальцам. Без капель крови обошлось, а вот без боли – никак. Я всё сомневалась, стоит идти обработать рану или заниматься дальше.       С переводами на сегодня покончено. Запланированную часть я отправила редактору, а вот с остальным придётся повозиться. На следующей неделе нужно показаться на занятиях, иначе меня точно снова оставят на повторный курс. Третий раз мамины нервы не выдержат. И хотя совести у меня нет, но её отголоски точно устроят мне райский рай в апартаментах супер-эго.       Сделать из меня программиста, пожалуй, можно было бы. Об этом мне твердили все преподаватели, которые, так или иначе, видели кусочек моего усердия. Но кроме ненависти к прокурорам, во мне не было ничего такого «особенного». Я не пылала любовью к компьютерам и программам. Не знаю, что забыла в этом вузе и на этой специальности, если всё, что я делаю, – это спасаюсь от отчисления.       Мои самые первые одногруппники уже магистратуру закончили, а я всё ещё бакалавра не получила. Вот же ж зараза!       Второй порез в том же месте оказался глубже: теперь по пальцу стекала капля крови. Не хватало ещё на новенький реферат ляпнуть. Чеверда меня убьёт, живого места не оставит и отчасти окажется прав. Потому я терпеть его не могу – тиран, деспот, гад и садист.       Вкладка «Близнецов» всё ещё висела среди открытых в браузере. Случайно попалась на глаза. Ладно, почитаем, где я там остановилась?       Сегодня утром решила перечитать их заново. «Близнецов». Может, найду что-то более глубокое в этом романе? Даже если я называю его бульварным чтивом, это не значит, что он им является. Перелистнув страницу, я снова прокручивала самую трагичную сцену всего романа, сцену смерти отца близнецов.        «Глава 8.

Камера №6

      Отец любил вставать за несколько остановок и идти пешком вдоль магистрали. Мощное транспортное движение, шум и пыль – никто не знал, что его привлекает в этом скучном однообразии городской суеты. Но опробовав однажды после длинного, напряжённого дня, я понял, почему он это делал. Мысли, которые полумёртвыми тушками олицетворяют твой мозг, набираются испещрённых сил, вонючего воздуха и чужих услышанных проблем. Словно примеси, из-за которых собственная жизнь не кажется такой уж унылой и плачевной.       Отец, должно быть, по времени уже шёл по тротуару медленным шагом и осматривал летящие, светящие ему в лицо автомобили. Я шёл по перпендикулярному проспекту и собирался подождать его на пешеходном переходе. Пока Макс зубрит английский, как умалишённый, а мама готовит очередной кулинарный шедевр для любимых мужчин и меня, я захотел встретить отца с работы и перекинуться парой слов с глазу на глаз.       Его очки яростно отбрасывали отражения светящих фонарей: вон он, уже стоит на другом конце перекрёстка, ждёт, пока зелёный загорится. Его плечи расслаблены и опущены, а уставшее лицо с глубоко залёгшими морщинами выглядит в полумраке немного ужасающе. Правда, моя ухмылка, по заявлениям отца, выглядит гораздо хуже, чем его приходящая старость.       Он меня не видит – я ещё не дошёл до перехода, чтобы помахать ему рукой.       Людей сегодня как-то необычно мало. Начало недели только, а в такое время все отпаривают ножки в ванночках по домам и трапезничают с сожителями. Назвать их любимыми или дорогими у меня язык не повернётся.       Отец, я хочу с тобой поговорить. Это очень важно, потому быстрее переходи этот чёртов перекрёсток…       Едва я вышел на свет, машина крайнего ряда тронулась с места.       Дикий скрип покрышек вопил так неистово, словно животное, которое исполосовывали глубокими серьёзными ножевыми ранами.       И этот скрип будет сниться мне ещё очень долго.       Глухой треск смятого стекла под прессом, удушающие звуки, захлёбывающиеся звуки и сочащиеся звуки.       Кровь растекалась между небольшими шершавыми остриями асфальта. Трение, твою мать, - моего отца стёрло в порошок.       Следы шин, вдавленные в кости, в кожу, в мышцы, остались. Лучше бы они, как на губке, исчезли, чтобы больше я никогда не видел их.       Меня рвало. Впервые меня так вопиюще рвало на улице. Без алкоголя, без допингов и травы – меня тошнило содержимым собственного желудка. В полумраке ночи жидкости и субстанции, темнеющие с ходом времени, начинали казаться моей кровью.       Отец.       Я не мог подняться с колен. Падая на колени, поднимаясь на локтях и переползая с тротуара на проезжую часть, я тормозил поворачивающие машины рукой. Оставлял следы своей кровавой рвоты на капотах, на низах бампера и фарах. В моих следах на асфальте, на машинах, на руках, измазанных кровоточащими ранами, оставалось всё благоразумие и упорство, с помощью которых я мог бы добраться до своего отца, немощно беспечно, сражённо лежащего на подогретом днём асфальте.       В полуобморочном состоянии я мог видеть людей, остановленное движение машин и образовавшуюся пробку.       Слишком много людей и слишком мало воздуха.       Сирена скорой помощи свирепо раздирала мои внутренности– я не мог дышать, но моему отцу было хуже.       И самое главное – уже не поможешь».       После прочтения этой сцены я отходила несколько часов, потому что ощущение увиденной трагедии не могло никак покинуть моё подсознание. Я напоминала сама себе закрученное в рог тело, органы которого нездорово функционируют из-за физических особенностей расположения.       Мне нужно проветриться. Срочно. И без музыки.       Мама задремала в кресле, и я выбралась наружу. Ещё не слишком поздно, и пятнадцать минут прогулки перед сном помогут мне не удавиться кошмарами.       После душного апрельского дня вечер казался лёгкой негой. Ветер усиливался – по прогнозу обещали небольшой дождь. Было бы хорошо не попасть под него и добраться домой раньше. Заболеть не хватало или промокнуть хотя бы. Мелочь противная.       Но в преддождевой период дышится лучше всего. Воздух, наэлектризованный предвкушением влаги, становится удивительно вкусным, что ли. Глубоко дыша, животом, чтобы добиться полного очищения организма от депрессивных мыслей, я слегка качающейся походкой двигалась вдоль магистрали. Увы, сквер и какой-то внутренний двор нашему кварталу не прилагается, потому гуляла я, в основном, около дорог. Там тротуары широкие, с газончиками и деревьями даже. Можно немного побаловаться, если на содержание воздуха в воздухе особо не обращаешь внимания.       Я прикрыла глаза, сжав руки в кулаки в карманах куртки от пронизывающего ветра, и сделала глубокий вдох.       Сначала шею лизнуло что-то тёплое. А затем в куртке стало жарко.       И воздух вместо свежего и прохладного стал тёплым.       Место, где я находилась, осталось прежним. Та же улица, тот же тротуар, та же вымощенная плитками дорога и те же места неровной укладки из-за просевшего грунта. Только вот день в разгаре.       Солнце уже заходило за прилежащие жилые высотки. А ветер лёгким сквозняком гулял между ними, но до трассы не доходил ещё – слабоват. Только от проезжих машин становилось прохладно и душно одновременно.       Судя по углу солнца, сейчас часа четыре-пять вечера.       Но я вышла из дома за четверть до десяти вечера.       Фигня, которая приключилась со мной, - что это вообще такое?       Расстегнув куртку и вытащив руки из кармана, я огляделась. Район мой, дома – мои, улица – моя. Но время, что же с ним случилось?        - Ладно, посмотрим, что это за хрень меня настигла.       После первого шага я не почувствовала никаких в себе изменений. И после второго. А после третьего поняла, что мне ужасно жарко в куртке и водолазке под горло. Солнце жарило сейчас так, словно сегодня днём.       Я остановилась у клумбы с цветами, такими же запущенными, как и незадолго до того, как вернулась домой. А это было около шести вечера.       Людей для пятницы маловато на улице. Обычно в такое время здесь полным полно рабочих, которых отпустили пораньше в связи с сокращённым днём и которые хотят скупиться в супермаркете неподалёку. Но для такого времени отсутствие людей – действительно ненормально.       Он переходил дорогу, идя прямо на меня. Единственный парень, которого я могла хоть как-то разглядеть. Или правильнее будет назвать его мужчиной? Он старше меня, однозначно. И, наверное, идёт с остановки домой. Его взгляд скользит по мне ненароком, ведь я, не скрываясь, таращусь на него.       Я кое-чего не понимаю, потому не думайте о моём взгляде превратно.       Он разворачивается лицом к перпендикулярному пешеходному переходу и останавливается, поглядывая на часы. Сумка в его руках выглядит качественной и недешёвой. Но меня привлекло не это:        - Молодой человек, - я решаю спросить импульсивно. Голос немного севший и ломаный: похоже, слишком долго молчала.       Светофор отбивает ритм для перехода, и он, не услышав, спускается с тротуара, в то время как меня поражает лёгкая дрожь.       Мне же жарко, тогда почему…       Скрип покрышек сорванной с места машины звучит в моих ушах раньше, чем это происходит.        - Если… - но моего голоса недостаточно: он не слышит меня.       Я срываюсь с места, зная, что у меня в запасе несколько секунд, резервы скоростного школьного бегуна и этот ужасающий скрип колёс, который я слышу не впервые.       Алое полымя разрывает кровеносные сосуды в глазах, и я буквально слепну, когда касаюсь его руки. Боль появляется в суставах так же молниеносно, как и скрип колёс.       Я не вижу машину – мои глаза застилает кровавая пелена гипнотического кровавого месива. Секундный отсчёт пешеходного перехода отбивается в ушах вместе с гулом города и смертоносным скрипом чёртовых покрышек.       В тот момент я осознала, что он – предвестник смерти.       Я лежала навзничь на жарком асфальте. Он буквально плавился подо мной. В нос ударял запах бензина, солярки и ещё каких-то машинных примесей, которые это покрытие впитало в себя за весь срок эксплуатации. Мои челюсти остервенело стиснуты, веки – судорожно дрожали, но оставались опущенными.       Я боялась.       Я до одури боялась открыть их и увидеть то же самое крошево калейдоскопа, которое являлось миром.       Скрип покрышек в ушах слабел. Я начинала слышать посторонние звуки и чувствовать другие вещи. Например, солнечные лучи и чьи-то руки, которые помогали мне присесть. А ещё голос, надрывисто вскрывающий мою черепную коробку исступлённым криком:        - Макс! Макс! Твою мать, Макс! Чёрт тебя дери.       Он ругался, звал того парня и снова ругался. Замкнутый круг, который причинял мне чудовищную боль.        - Не вздумай сдохнуть, Макс!       Минуту.       Я же спасла того парня? Так? Я успела его вытянуть от удара?        - Да приходи же ты в себя!       Я открыла глаза инстинктивно и тут же пожалела. Солнце поиздевалось немного надо мной: я видела мир в точку, красную и зелёную. Единственное, что удержало меня от произвольного всхлипа, так это отсутствие крови. На руках, теле или асфальте.       Ни моей.       Ни его.       Кричащий парень только встряхивал спасённого мною, стараясь привести в чувства. Он слушал его дыхание и замерял пульс постоянно, не отрывая взгляда от наручных часов, точно таких же.        - Скорая подъедет через пару минут. Продержитесь, пожалуйста, - он кивнул в благодарность и снова посмотрел на мужчину без сознания.        - Полицию тоже вызвали.       Я и не заметила, что вокруг нас образовалась пробка, что движение машин было остановлено, а люди – они действительно существовали.        - С ним же всё в порядке?        - Да, его чуть не убили.       Шёпот вокруг – это новшество я тоже стала слышать со временем, и тут же пожалела об этом. Пусть на меня и не обращали внимания пока, но это ненадолго. Как только я встану, даже пошевелюсь, тут же начнутся расспросы. Всё, чего я хочу, - это незаметно исчезнуть.        - Кто-нибудь запомнил номер и марку машины? – голос здорового парня не такой сломленный, как раньше. Но всё равно уязвимый. – Если не помните, расходитесь. Нет смысла всем ждать полицию. Хватит и парочки людей.       Он медленно, со всей присущей осторожностью повернул ко мне голову и внимательно изучал меня. Словно под микроскопом, я ощущала себя вдвойне слабой. Мало того, что испытать пришлось, так ещё и двойной прессинг внимания, от которого я так хотела скрыться.       Машины разъезжались, объезжая нас, потому он следил за тем, кто и как едет, чтобы не задеть ни его с братом, ни меня.        - Спасибо, - он произнёс это низким голосом негромко, но, видимо, так, чтобы я всё-таки услышала. – Вы в порядке?        - А? – я тоже следила за машинами, но после благодарности как-то неведомо для себя уставилась на собеседника. – Да.        - Сейчас скорая прибудет, - он продолжал смотреть за машинами, не глядя на меня. Похоже, понял, что его взгляд – не самая приятная вещь после такого происшествия. – Я поеду с ними. Дождитесь полицию, нужно дать показания. Как вас зовут?       Сирена послышалась издалека, и за доли минуты машина скорой помощи добралась до нас, пропускаемая водителями и пешеходами.        - Вера, - теперь он посмотрел на меня, но в лице не изменился ни на йоту.       Врачи в робе выскочили из машины и принялись бегло осматривать пациента. Пока подоспели носилки и происходила возня с транспортацией, тот парень протянул мне свой телефон.        - Оставьте свой номер, чтобы я поблагодарил вас, как следует, за спасение брата.       Пальцы плохо слушались, как и все конечности. Из всех органов чувств, которые есть у человека, из всех присутствующих нейронов, почему-то именно тактильные работали хуже всех. Я стояла на ногах, чувствовала равновесие, но меня всё равно водило. Медсестра даже мне предложила тоже проехаться в больницу. У меня ничего не болело: просто стресс, наверное. Или выброс адреналина заставил почки работать на износ.       Парень забрал телефон и отправился в машину. Занял он почему-то место рядом с водителем. Остальные, похоже, разместились вместе с пациентом и разбирались в его состоянии. Парень смотрел в боковое зеркало, в котором видел меня, а я могла видеть его.       Снова этот тяжёлый внимательный взгляд. Взгляд, который обременяет меня ответственностью даже без слов. Взгляд, от которого свинцом наливались органы дыхания. И в трахее что-то беспощадно трепыхалось, словно пойманная рыба в ожидании своей последней участи.       Если бы я могла забыть этот взгляд, всё было бы куда лучше. Мы слишком долго смотрели друг на друга – теперь я никогда не забуду его черт лица. Теперь он, похоже, будет мне сниться.       Эти черты лица, его пропорции и особенности я не смогу забыть. Ни проколотого в нескольких местах левого уха, наблюдать которое мне удалось больше всего остального, пока он приводил в чувства брата и ожидал скорую. Ни татуировок на шее от левого уха и за границу видимого (под одежду), ни символов на пальцах обоих рук. Ничего из этого и из следующего: объёмная шатенистая шевелюра, широкий лоб и густые брови, серо-зелёные глаза, вздёрнутый нос и высокие скулы…       Минуту.       Разве они не точно такие же, как у спасённого мною мужчины?       Быть не может. Я перегрелась, да и вообще доверять своим глазам после случившегося – наверное, не самый лучший итог. Однако когда он шёл на меня, тот мужчина, я видела его отчётливо. Без проколотого уха, без татуировок по телу – так чьи черты мой мозг подсунул?       У кого он их украл? У пациента или у его брата?       Или, быть может, но это совсем уж редкая вероятность: они близнецы?       Вместе со мной стояла парочка пешеходов, которые захотели не уходить, а увидеть развязку инцидента до конца. Не знаю, будут ли они давать показания в полиции, но было бы неплохо: мне что-то хреново.       Солнце маньячески обжигало всё тело. Перед глазами повременно темнело, и ноги не так крепко держали меня. Пусть я и не ранена, пусть самое сильное из увечий кожи, что меня беспокоит, - это порез бумагой накануне, но со мной ведь действительно происходит что-то. И больше игнорировать я не могу это.       Меня схватили под руки вовремя, прежде чем я осела наземь. Моя одежда, и без того пыльная и кое-где протёртая от падения, могла стать ещё грязнее, но это меньшее, что сейчас беспокоило.       Солнце скрылось за одной из жилых высоток, пока меня подвели к ближайшей остановке и усадили на лавочку. Две женщины, поддерживающих под локти, спрашивали о моём самочувствии и роптали, мол, зря я не поехала в больницу в машине скорой помощи. Но я абсолютно здорова, кроме этого нюанса. И если я в своём организме не чувствую его истоки, то как они смогут продиагностировать?       Одна из них направилась в магазинчик неподалёку за бутылкой воды, а другая уже вызывала скорую снова. Её телефон зазвонил, и она отошла подальше, чтобы переговорить без моих ушей. А движение на магистрали было восстановлено, и к остановке подъезжал маршрут, которым я обычно добираюсь до синей ветки метро.       Жёлтый, как солнышко на рисунках детворы, автобус выпускал пассажиров. Всех пассажиров. Люди расходились так же незаметно, как и появлялась надпись на самом автобусе, которую никто не замечал. За считанные секунды никого не оказалось вокруг из пассажиров, а женщина, говорившая по телефону, скрылась за самой остановкой.       Буквы выводились по очереди, словно печатались.       Чёрными чернилами.       «Продолжение следует».        - Что это? – голос не слушался и срывался. – Что это такое?       Меня прошибла дрожь, под одежду забилась внезапная зябкость, и ветер всколыхнул спутанные волосы. В ушах разбредался шум стука, стука капель о поликарбонат, который накрывал остановку.       Влага, шум и промозглый ветер настигли меня молниеносно. Вместо заходящего солнца я видела лишь кромешную тьму с уличными фонарями и мигающими фарами. Маршрутка, стоявшая у остановки, такая же пустая и такая же жёлтая, отъехала, и на её боковой поверхности надписи «продолжение следует» не было.       Болезненные ощущения во всём теле отступали, словно волна. Приходить больше не обещали. Но под кожу до самых костей забирались холод и страх. Я застегнула куртку и сжалась в комок, пытаясь найти хоть какую-то опору, хоть какой-то краеугольный камень, который покажет, что происходящее вокруг меня недавно имеет обоснование.       Время.       Чёрт возьми, время. Который сейчас час?       Сколько прошло времени?       Телефон не верещал, как резаный. Похоже, мама ещё спала. А прошло почти полчаса, примерно столько же, сколько я была там.       На экране высветился контакт «Лерка», и зазвучала мелодия. Слишком громко.       Я забыла о том, что уже ночь почти, и мне не следует быть тут одной. Даже при свете фонарей, нет, даже при свете дня люди умудряются нападать друг на друга. Что же я смогу противопоставить преступникам, которые захотят что-то со мной сделать?        - Да, - говорю еле слышно подруге.        - Глава вышла! Раньше срока, прикинь! – её радостный вопль и наверняка сопутствующий танец.        - Что? – слишком громко она верещит, даже трубку пришлось от уха отнять.        - Глава «Близнецов» появилась в сети, говорю, - более адекватно говорит Лерка.        - Ясно. Ты поделиться радостью звонишь? – на сердце становится спокойнее.       Не важно, что это было. Не хочу на ночь о таком думать.        - Ну да. А ты где, шумно как-то, - видимо, она проглядывает главу параллельно, но отвлеклась немного.        - Гуляю на улице. Голову проветриваю перед сном, - смотрю по сторонам, нет ли нигде подозрительных личностей.        - Макса скорая помощь забирает! А что случилось? Чёрт, да что случилось, - она не умолкает ни на секунду и тараторит кучу вопросов, которые усеивают её голову. – И Кир там? Твою мать, почему этот засранец ещё живой?!       Но слушать эти её ругательства, причитания, сопереживания, слушать её эмоции в словесной форме на самом деле невероятно мило. Я знаю, что такая она только со мной. Такая Лерка не станет никому показывать свою адскую страсть к этим «Близнецам», ведь она айтишник, задрот компьютерный, а не какой-то книжонки. Даже если эта книжонка популярна.        - Я тебе ссылку скинула, - бегло бросает она. – Ты меня слышишь? Ссылку, говорю, скинула тебе. Прочитай обязательно, поняла? Больше игнорить эту работу я тебе не позволю.       К этому времени я уже вернулась домой. Мама, как и ожидалось, посапывала перед телевизором. Не раздеваясь, потому что слишком уж замёрзла, я направилась в комнату и открыла ту самую ссылку, которую мне скинула Лерка. Она же висит на телефоне, радостная и упивающаяся эмоциями, ведь главу романа выложили на два дня раньше.       «Близнецы»       «Четыреста четыре»       «Глава 74.

Камера №6

      Я увидел их в отражении стёкол проезжавшей мимо машины. Лазерный прицел скользнул мимо меня, попал на машину – это и привлекло внимание.       Я был у них на мушке.       Если я не выживу, если не дойду до тебя, брат, то как призрак найду вас. Не думайте, что избежать моей потусторонней кары вам удастся.       Вам. Вашим близким. Вашим семьям и стоящим выше по рангу.       Я буду пугать вас до смерти.       Знаете, что от испуга можно действительно умереть? Не давайте мне в руки такую власть. Я заставляю пожалеть вас и признаться во всех грехах: совершали вы их или нет – мне всё равно.       Лёгкая резь пронзила моё плечо. Глушитель может сработать так, как нужно преступнику, или так, как нужно цели. Фортуна, как всегда, была не на моей стороне. Дерево, прикрывшее меня после, спасло от нескольких выстрелов. Асфальт и мусорный бак пострадали – не водители и их пассажиры. Радоваться или огорчаться?       Главная улика ведь в моей руке застряла, не так ли?       Но я здесь не один, сюда направляется ещё один я.       Макс, блять.       Я рванул вперёд, прикрываясь за нелепой оградой небольшой гостиницы, которая теперь сослужила мне хорошую службу. Может, перестать называть её нелепой?       Этот придурок не понимает ничего в оружии. Он знает теорию, но не практику. Он даже стреляет паршивенько на полигоне, когда мы ездили на первом курсе.       Чёрт.        - Молодой человек, - её севший голос надрывисто покрывает стоявший шум проезжавших по магистрали машин. Я с трудом его слышал.       Она стоит и молчит, пока брат её игнорирует.       Снайпер.       Я не вижу прицела!       Макс?! Чист. И я тоже.       Дежавю. Меня кроет дежавю, которое не давало мне спать больше двух лет.       В желудке пусто, но рвотные позывы берутся из ниоткуда сами по себе. Воздух такой же, такой же насыщенный и угарный, пропитанный смертью.       Светофор отбивает ритм для перехода, и он, не услышав, спускается с тротуара, в то время как меня поражает лёгкая дрожь. Я ранен, но нет времени обращать на это внимание. Скрип покрышек сорванной с места машины звучит в моих ушах раньше, чем это происходит, когда брат ступает на проезжую часть.       Я не могу пошевелиться ни на сантиметр, сражённый этим фанатическим бременем. Ни пальцем руки, ни губами – ничем. Я не могу его предупредить и остановить.       Я бессилен».        - Он ввёл нового персонажа! – не могу понять по голосу, рада Лерка или нет.       Страшнее всего то, что этот персонаж, возможно…        - Её, как тебя, зовут! – похоже, всё-таки рада.       «Сев на место, рядом с водителем, я стиснул с силой телефон и перевёл взгляд на боковое зеркало, в котором была она, спасшая Макса так ловко.       Я разрываюсь между благодарностью и подозрительностью. Ты спасла Макса от тех тварей, уберегла его от участи… А я даже отца не смог спасти.       Почему ты смотришь на меня? Моего взгляда нужно бояться и избегать. Меня нужно бояться. Почему ты смотришь на меня так? Я поблагодарил тебя, но мы не равны.       Ты видела меня беспомощным, но это не даёт тебе права так смотреть на меня.        - У вас телефон звонит, - водитель кивнул, не сводя взгляда с вибрирующего гаджета в моих руках, а я даже не заметил.       Ты выглядишь такой неуместной.       В куртке, штанах и водолазке, словно вышла погулять перед сном, голову проветрить. Волосы неряшливо распущены и не расчёсаны. Глаза пронырливо утомлённые. Слишком усердствуешь за ноутом или от падения у тебя кровеносные сосуды полопались?»       Я не понимала. Леркин щебет в ухо служил фоном, но никогда раньше я не чувствовала такой одичалости.       Херня, в которую я оказалась втянута, что это такое?       Не расчёсанные волосы, куртка со штанами и водолазкой, утомлённые глаза…        - Да это же… - Лерка, увлечённая своими ползучими мыслями, не слышала мой шёпот.       Я.