Мир ремонту не подлежит

Квинтэссенция царства зла.

      «Глава 50.

Камера №24

       - Такси, такси.        - Такси нужно?       За три года здесь многое поменялось. Новый вокзал обжили, понаставили фастфудов вокруг, парковочных мест по-прежнему нет. Слишком много машин и ужасный транспортный узел.        - Да, поехали, - киваю ближайшему более-менее опрятному водителю и за ним двигаюсь к машине.       А дороги в Киеве такие же, как и раньше.       Говорить с таксистом не хотелось. Вообще весь этот приезд отдавал ошибкой. Может, правда не стоило возвращаться сюда так рано?       Ещё и в такой день.       Погода на улице стояла жаркая. За день земля прогрелась, а воздух насытился автомобильными выхлопами. Дышать действительно невозможно. Я устало пялился на забытый город, подмечал всё, что с ним приключилось за три года, смотрел на рекламу и новые маршруты автобусов. Все они меня расстраивали.       Там сейчас, наверное, собралась вся семья. С постными лицами, наряженные в самые лучшие одежды для такого случая, съехавшиеся, как стервятники. Можно подумать, я не знаю, что смерть отца для них была и радостным событием.       Твари.       Мы застряли в пробке. Вечер пятницы никак не приобретал более-менее свободных тонов. Сплошные машины, сплошные люди с пакетами – я и забыл, что такое Киев в пятницу.       Как и думал, собрать всех мать решила в нашем доме, а не в квартире. Макс, наверное, там теперь обитает. Мужик-то взрослый, вырос. Вышку закончил с отличием, как и следовало. И на фотках с выпускного мать радостная такая: ни тени грусти, что только одного сына выпустила. Три года прошло, а я до сих пор злюсь на неё. До сих пор она раздражает меня, до сих пор. Поверить не могу, что увяз в это дерьмо и не выкрутился.       Но это ничего, я же здесь. Здесь, поэтому она не сможет больше так улыбаться и радоваться за Макса, не сможет больше игнорировать меня и забывать о моём существовании.       Больше, мам, ты не сможешь так жить.       Впредь тебе придётся считаться с моим недовольством, с моим существованием, хотела ты его или нет.       Машина останавливается в нескольких метрах от железных ворот нашего старого, слегка запущенного особняка. В жилом секторе Киева неподалёку от вокзала мы имели и частный дом, и трёхкомнатную квартиру, в которой жили всё время. Жилой вопрос мог решаться годами, завещание и перепись дома и квартиры на нас с Максом – всё это могло бы решиться, что и мы оба получили бы кусок жилплощади, если бы не убили отца.       После его смерти я прокручивал сцену на пешеходном переходе множество раз. Миллионы, если не миллиарды. Словно полоумный, я садился слепо в любимое отцовское кресло, раскачивался на нём, получал оплеуху от матери за порчу мебели, а потом продолжал, словно моментально забывал о её словах.       Я сидел в этом кресле денно и нощно: когда меня видят, не видят, когда есть время и нет его. Я сидел так постоянно, раскачивался, как идиот, и плакал. Сначала позволял слезам молчаливо скатываться, утирал их руками, затем тащил салфетки и утирался ими, сморкался, потому что из носа текла вода. Я делал все эти бездумные и бессмысленные вещи, но легче не становилось. Картина перед глазами не меркла ни на йоту. Она не становилась ярче, не меняла своего критерия боли, но и не ослабевала.       Стабильная, анизотропная, укоризненная боль, она длилась до тех пор, пока я не перестал её замечать.       С приходом Макса или матери я избавлялся от улик, но лицо по-прежнему оставалось распухшим и красным. Но никакой важности эти нюансы для меня не несли.       Всё, что тогда заботило меня, - это способность преодолеть свои муки.       Эгоистично, не правда ли?       Я сидел в такси обездвижено. Через приоткрытое окно слушал голоса в саду, долетавшие из-за ограды моего старого дома. Сердцебиение приходило в норму – а я-то думал, что сердце разорвётся от тоски и счастья одновременно. Здесь с отцом нас связывало столько воспоминаний. Не думал, что когда-то вернусь сюда и не буду сожалеть ни о чём. Никогда не думал, что смогу рядом находиться без слёз на глазах.       Мама права, я действительно монстр.       Посмел заявиться сюда после того, как исчез, как сделал все те вещи, как наблюдал собственными глазами кончину отца, как поехал с ним в больницу и не сообщил им. Мать тогда меня избила, но за это я как раз ей благодарен. Впервые её усилия были для меня благословением.       Тогда я хотел тоже покончить со всем этим, не мог найти в себе силы встать, даже головы поднять не смел.       Ей нужно было злиться на кого-то, а лучше меня никто не подходил на эту роль. Ей ведь не привыкать ненавидеть меня, срывать на мне злость и любой негатив. Любя всей душой Макса, души не чая в нём, она с такой же отдачей ненавидела меня, один в один, как он.        - Можете подождать меня? – бросаю водителю, не сводя взгляда с поднимающегося вверх лёгкого дымка: похоже, дядя Валера на мангале свой фирменный шашлык делает. – Я вряд ли задержусь.       Таксист хмыкает и недоверчиво смотрит на меня в зеркало заднего вида. Выхожу из машины, прихватив рюкзак, и подхожу к воротам. Ворота из сплошного листового металла покрашены в чёрный совсем недавно. Скупая зелень под каменистым забором наводит на мысли, что мама снова решила заняться садоводством на этом участке прежде, чем принимать гостей.       Знакомые голоса, словно из прошлого, всплывают на поверхность воды, как брошенные пластинки льда, потому что плотность льда меньше плотности воды.       И это всё вода.       Не слышу голоса Макса. Опаздывает, что ли? Или в доме возится с какой-то утварью. Этот паршивец, наверное, и готовить у мамы учился. Да уж, хороша семейка.       У меня столько поводов ненавидеть тебя, Макс. Даже больше, чем ты думаешь. Слишком много, чтобы так просто тебя простить, но я не злюсь.       Ты единственный, на кого я не могу злиться. На мать, на отца, на Алинку, даже на себя. Но не на тебя.       Машина такси отъезжает назад и вправо, прижимаясь к забору соседнего дома. За ней выруливает другая машина, знакомая мне.       Макс.       Его лицо вытягивается, когда он видит меня, подпирающим ворота спиной. Ты не проедешь через меня, а я не хочу показываться на участке. Хотя, честно говоря, испортить им всем настроение – как же мне этого хочется. Подосрать вам всем ваши блядские улыбки.       Макс выходит с машины и открывает дверь для своей спутницы, пряча от меня свой взгляд.       Правильно, прячь её от меня. Ты слишком долго прятал её, брат. Слишком долго я позволял вам двоим быть вместе без своего вмешательства. Слишком долго вы были счастливы, живя в доме, где когда-то витал мой дух и дух нашего отца.        - Опаздываете, - я говорю достаточно громко, чтобы меня услышали они, но не люди за воротами. Хотя с тем сбродом они бы и сигнала машины не услышали, чтобы ворота открыть. – Что с лицами? Такие «счастливые».       Максово смятение как бальзам на душу. Я ведь уехал тогда и не сказал ни слова об Але. Ни слова, ни одного грёбаного противоречивого слова, чтобы она вернулась ко мне, чтобы не вздумала зариться на тебя, Макс, чтобы она не вертела своей задницей перед нашей семьёй. Но ты, как всегда, видишь всё вокруг, кроме того, что под носом.        - Кирилл, - ты действительно быстро пришёл в себя, Макс.        - Кир, - а твой голос всё ещё надломлен. Не можешь смотреть на меня, да? Не знаешь, чего от меня ожидать?       Правильно.       Как и все другие, ты должна бояться меня, презирать, ненавидеть, но лучше всего – избегать. Тебе удалось, ты выбралась из моих лап, но выбрала неудачного защитника. Макс не станет тебя спасать, если узнает, кто ты такая. Макс добренький только тогда, когда не знает человека, не знает его тёмную сторону, не знает его прошлого. А я зуб даю, что ты даже понятия не имеешь, почему я обратил на тебя своё внимание. Ты ведь за два года так ни разу и не догадалась, в чём заключался мой интерес к тебе.       Кроме любви, кроме привязанности, ты ведь не думала, что у меня ещё что-то к тебе было, ведь так, Алин?        - Жаль, что вы не поженились ещё, - многозначно хмыкаю и усмехаюсь. – Разбить такую пару и вернуть себе своё было бы так феерично.       Макс всё так же держит руку Али, пока она вздрагивает от моего голоса и взгляда. Её пробирает до дрожи смысл сказанных мною слов, ведь нет дыма без огня.        - Не хочешь поменять содержимое одной оболочки заново, Аль? – оскал, который так ненавидел Макс, вырывается сам по себе. В последнее время я слишком асоциален, чтобы распробовать на вкус этот ироничный, игровой оскал. Как перед опасной миссией или лицом к лицу с непредсказуемым противником.        - Она теперь моя женщина, Кир, - голос Макса звучит твёрдо и подкрепляется соответственным сжатием Алиных пальцев. – Не веди себя, как ребёнок. Мы три года не виделись, а ты заводишь старую пластинку. Я думал, армия пошла тебе на пользу.        - Ты слишком осведомлён о моих делах, Макс, - осаждаю я его холодным голосом: прежней игривости нет и в помине, - даже странно. Если она предаст тебя, как однажды сделала это со мной, я не удивлюсь. Но тогда чтобы я не видел твою рожу.        - Ты всегда видишь меня в зеркале, придурок, - уголки его губ приподнимаются, а лицо слегка оттеняет дружественностью. – Идём с нами, мы ведь годовщину свадьбы родителей отмечаем. Как ты можешь уйти вот так?       Как я могу, действительно. Как я могу вместе с ними отмечать годовщину свадьбы матери и отца, когда он пять лет лежит уже в земле, а человек, смотревший на его смерть своими глазами, сейчас будет отмечать якобы серебряный юбилей.       Нет уж.        - Мне двадцать лет хватало твоей рожи в зеркале, - Макс останавливается в нескольких шагах от меня, держа всё так же Алину за руку, - но теперь мы не похожи.       Мы стоим достаточно близко, чтобы он увидел то, что произошло со мной. Он отчётливо видит это: мои шрамы и мои татуировки.       В тот момент, как Аля рассказала мне о тебе, избавиться от нашего сходства я мечтал сильнее всего. Даже если ты мой брат, даже если в наших жилах течёт одна кровь, даже если мы с трудом можем существовать отдельно друг от друга, я всё равно хотел быть другим.       Я ввязывался в драки, получал от зеков и дембелей, в два, а то и в три раза больше меня самого. Я нарывался, хотел, чтобы в больнице с чрезмерной потерей крови в меня влили чужую, донорскую. С примесями и антителами, я так жаждал оказаться другим, пока не получил то, чего хотел.       Ты же знаешь, какой я упрямый и дурной: если вбил себе что-то в голову, то, пока не отпустит, я не перестану добиваться этого. Отчисление, уход Алины, материно внимание, наше различие – я добился всего этого одним только своим уходом.       Мать показалась из-за двери в воротах и тут же побледнела, увидев меня, раскрашенного и потрёпанного армией. Вернее, она думает, что армией.       Таксист успел пожалеть, что остался со мной, но его мнение меня не волновало. С моими вещами в багажнике, я бы его из-под земли достал. По новому адресу мы ехали уже впотьмах, включив фары. Вечерние пятничные пробки превратились в вялую текучку. Ночной Киев точно такой же, как и раньше: яркий, дерзкий и небезопасный.       «Макс стоял и сжимал руку Али, пока мать боролась со своим негодованием внутри себя. И я тоже ждал, когда она взорвётся и выплеснет на меня всё, что накопилось. Пусть не за три года, а хотя бы за то, что пришёл именно в такой день. За то, что посмел появиться именно сейчас.        - Во что ты превратил себя? – она мрачно кривится, демонстративно отворачивая голову.        - Мам, - её перекашивает от такого обращения, - ты спутала меня с Максом.       Она вздрагивает и с холодной беснующейся яростью прожигает мои глаза, глаза отца, которые я унаследовал от него.        - Это он твоя радость и гордость, - продолжаю. – Пусть он тебя слушается и выполняет все твои указания. А я же буду тебя только расстраивать.        - Да как ты смеешь такое матери говорить?! – она расправляет исполински плечи и когтисто цепляется за мой внешний вид.       Ты не поверишь, мам, но я всю свою жизнь хотел тебе это сказать. Но сначала я слишком мал был, поэтому слишком неопытен, с маленьким словарным запасом, затем я увлекался отцовскими делами и хобби, а потом перенял его мечту о сыновьях-прокурорах. До тех пор, пока он не оказался жертвой этих самых прокуроров.       Я бы и не то тебе рассказал, но ты же в обморок упадёшь, давление скакнёт, как всегда. Ещё один сердечный приступ переживёшь? Ты ведь лежала в больнице, пока мы с Максом отходняки ловили от смерти отца. Как я вообще держался – тебя это ни черта не волновало. Кроме себя, своей жалости от потери отца, своей жалости к Максу, тебя не волновал я, видящий собственными глазами смерть отца.       Ты ни разу не спросила, каково мне.       Ни разу.       Твой сын видел убийство собственного отца, а всё, что тебя волновало тогда – это как мы будем жить. И под «мы» ты имела в виду себя и Макса.       Поэтому не удивляйся, что я так жесток к тебе.       Откровенно говоря, я жесток не только к тебе – я жесток ко всем. На курсах по психологии говорили, что от недостатка материнской любви вырастают тираны, убийцы и психопаты.       Как думаешь, мам, кто я?        - Ты сама говорила, - после паузы с диковинной для неё наглой усмешкой произношу, - что брат родился, чтобы радовать тебя, а я – чтобы расстраивать. Твои слова – я просто следую им. Так что можешь радоваться, ты не так плохо меня воспитала, как думала: я всё-таки немного тебя слушаюсь.       Перед Алиной. Перед братом. С гостями за спиной, с полноценной семьёй, собранной отпраздновать трагическую годовщину неполноценной вдовствующей мадамы. Да чхал я на ваши попытки выжить, на ваше тщедушное веселье, на натянутые до ушей лыбы. Двуличная семейка, которой я должен гордиться? С какой стати?       В наших жилах течёт уже не настолько одинаковая кровь. Меня спасали от смерти не раз и не два.       Я выжил только из-за отца. Благодаря ненависти к прокурорам, жажде отомстить за него, жажде отомстить всем вам, я сгораю от исступлённого привкуса желчи в собственном рту.       Я погряз в язвах и кистах для того, чтобы найти вас и поставить на место. Всех вас и тех, кто пристрастился к деньгам и ради них изменил показания в деле отца.       Хотела пристыдить меня? Перед всеми этими людьми? Да ты не раз это делала и перед чужими. Для меня все эти люди – на одно лицо. Семья или нет – им одинаково всё равно, кто я такой. Одинаково, понимаешь? Сколько ни смотри на мой внешний вид, не исходи на гавно от моих «проклятых» рисунков на теле, ты не сможешь забыть тот момент, когда сказала мне эти слова: что я твоё разочарование, что я твоя ошибка, что я твоё наказание, что я монстр, без эмоций и сострадания».       Перед глазами до сих пор стояли изученные моими словами лица семьи. Надо ли говорить, что, выговорившись спустя столько времени, я чувствовал утопающее блаженство и снисходительную весёлость: теперь я мог присоединиться к их празднику, разве не так?       «Мать приоткрыла дверь ворот и посмотрела, как там гости. Убедилась, что их никто не слышит. Видимо, показать своего второго непутёвого сына, дьявольское отродье, остальным родственникам, ей стыдно.        - Ты ничего не делал из того, что я тебе говорила. Слушаешься меня?.. – её злость, закипавшая в груди, остужалась порывами ветра. Макс и Алина подбежали к ней, взяв за руки: видимо, сомкнуть их на моём горле хотела, со смоляно-чёрными рисунками.        - Разве не ты говорила, что Алина – единственная вещь, хорошая вещь, - от ударения на этом мать становится ещё краснее, а Аля чувствует скованную неловкость, и ослабляет хватку, - которую я сделал для семьи? Твои же слова, что я не ценю её, с компьютерами вожусь, тогда пусть она с Максом будет. Твои слова, ведь так?       Я раскрыл какую-то тайну, да? Вы ведь не догадывались, что благословение матери на вашу совместную жизнь, на помолвку не просто с неба взялось? А мама и не хотела раскрывать это, судя по её лицу.       И это её обескураживающее негодование на самом деле делает меня невероятно счастливым».       В опустошённом от людей доме я чувствовал себя привычно. Что там, что здесь – по барабану. Я привык жить без людей в доме. После казарменных условий, даже хрущёвка покажется раем первое время. Но со временем аппетиты растут, требования и желания – тоже.       А она всё такая же. Сияет и светится. Пусть и сконфужена моим появлением, но на лице – ни капли грусти.       Похоже, ты и правда рада, что ушла от меня.       В этой антагонистической гонке за призраками прошлого я совсем забыл, какая ты красивая. Как сияют твои глаза, когда ты улыбаешься, как смешно ты морщишься, когда видишь что-то противное. Но даже твоё удивление и недоверие я был рад увидеть.       Я скучал по тебе, Алин.       В мягкой предсмертной муке проходит первая ночь в новом доме. Я снял его для одного себя, отдав месячную ренту, чтобы обустроить тут всё. Не знаю, насколько задержусь. Не знаю, когда уеду. Не знаю, что случится со мной в этом доме, ведь никто и не будет поставлен в известность, что на меня совершили нападение, потому что никому до меня банально нет дела.       А завтра с утра нужно отправиться в штаб для отчёта. За смену места дислокации могут впахать выговор, но это не имеет никакого значения.       То, что происходит со мной, - только это сейчас важнее.       Место, где я был, люди, которые были рядом, обстоятельства, при которых я оказался там, и успехи, которых достиг.       Всё это было на самом деле?       Всё это было в реальности?       Но в какой?»       Отложив на стул рядом с кровью ноутбук, я устало прикрыла глаза. События, о которых я сейчас узнала, перемешивались и складывались в единую картинку. Без моего вмешательства, сам факт которого ещё не подтверждён, события развивались достаточно лихо. От каждой мысли Кирилла меня пробирал озноб. Я слышала его голос, тот самый, который спрашивал моё имя и говорил остаться до приезда полиции для дачи показаний.       Но остаться я не могла, потому что итог этой встречи непредсказуем.       Телефон завибрировал. Лежа на столе в другом конце комнаты, я пожалела, что не взяла его с собой. Правда, звонков никаких не ожидала на самом деле.        - Слушаю, - мямлю и возвращаюсь на отлёжанное местечко кровати.       Но это всего лишь по работе. Перекинуть меня хотят на другой проект. А я только-только к терминологии техники привыкла, как опять меня хотите куда-то кидануть? Вот же чёрт.        - Я дала твою почту, - извещает меня начальница, - так что скоро придёт мейл. Ты закончила статью о чайниках?        - Да, закончила. Сейчас после отдыха хотела ещё раз на свежую голову проверить и вам скинуть.        - Хорошо, - коротко отрезает она. – Только над этим проектом, на который я тебя подключила, работай тщательно.        - А в чём соль-то? – лениво бросаю я, вытягиваясь на кровати. – Я всегда работаю усердно и перевожу, в соответствии с…        - Да-да-да, - перебивает меня она, что совершенно не в её стиле, и шёпотом продолжает: - Будь бдительна. Не знаю, почему ты, но к команде переводчиков просили именно тебя подключить.        - А что переводить-то предстоит? – закрываю глаза, вслушиваясь в едва проникающий через пластиковые окна городской субботний шум и игнорируя обеспокоенность собеседницы.        - Художественную литературу, - моментально открываю веки.        - Нет, только не это, - похоже, начальница ждала такого ответа, потому и тянула с этим. Но я же, гадость, любопытная. – Вы же знаете, я не люблю переводить художку. Там же все авторы – ханжи, трясутся над своими словами, как над детьми перед первым днём в садике.        - Хотели именно тебя, - продолжает она полушёпотом, - что я могла сделать.        - Сказать, что я занята проектом о технике, например, - начинаю злиться и повышать голос обиженно.        - Багрова, заказчик именно тебя хотел, понимаешь? Там зарплата в два раза выше и работать ты будешь в команде.        - Замечательно, - поджимаю недовольно губы, - ещё и прихлебалы с других фирм. Оно мне надо, Анна Николаевна, ну, в самом деле?!        - Это известный проект, так что…        - Да пусть это будет перевод хоть «The Times» ежедневно! Мы же договаривались после того случая с Бобром, что никакой художественной литературой я не занимаюсь. Я согласна вникать в механизм работы двигателя машины, чайника или пароварки, переводить публицистику и сугубо научную подборку о квантовой гравитации, но только не этих писак.        - Багрова, - кажется, начальница злилась, - я тебе русским языком сказала, что заказчик хотел именно тебя. Он знает твоё имя, твой телефон и даже место жительства. Как думаешь, могла я что-то сделать?        - Что значит, место жительства? А телефон мой у него откуда? – я привстаю в кровати и смотрю в полумрак перед собой настороженно. – Даже вы моего места жительства не знаете, тогда откуда он узнал?       Начальница молчит, видимо, тоже озадаченная таким поворотом. Но от её реакции легче мне не становится.        - Кто он такой? Кто этот заказчик? Что за проект?        - Придёт мейл и узнаешь, - темнит что-то моя начальница.       Неужели там то, на что я никогда не подпишусь? То, что меня не радует, что грузит и расстраивает? Или с автором этим мы уже знакомы?       Чертовщина какая-то.       Утром следующего дня на моей почте был мейл. Среди оповещений о новых скидках, акциях, среди подписок и рекламы, был тот самый мейл, которого я ждала почти с предвкушением открытой ярости. Любопытство сжирало меня: какова же должна быть причина, чтобы такую дубину, как я, захотели лично взять в команду. В лучшем случае, выпускники с соответствующим образованием могут себе такое позволить после получения диплома.       Но я не переводчик. Я даже не филолог. У меня с литературой-то всегда были не лады.       Я айтишник, понимаете? Сраный, затюканный, дурной айтишник.       Мой прогресс – это научиться пользоваться фишками в гугле, правильно искать и пр. Я даже в поисковик вводила «что значит, если ты человека откуда-то знаешь, но не помнишь откуда». Я читала о памяти примочки, о снах и подсознании.       Мягко говоря, заколебалась уже читать эти дурацкие предположения, в которых нет того, что мне нужно.       Лерка писала, мол, может я его в сети где-то ненароком видела. Или в массовке видео на ютубе. Сейчас другой век, и в цифровом формате его мордашку я могла бы видеть, да, только вот не видела я её тогда.       А голос его может только в аудиодорожках идти: с видео или без.       Завтрак с утра, сопровождаемым полосканием какой-то досужей скучной темы по телевизору, буквально запихивался вглубь. Если я не опустошу тарелку, мама ведь голову мне открутит и скажет, что так и должно быть.       После плотного завтрака и небольшого променада я, наконец, могла сесть за ноутбук и прочитать внимательно мейл. Они и файл прикрепили? Проверка сразу, без согласия с моей стороны?       Сохранив файл, я открыла его и увидела стандартное оформление текстового редактора с пометками кое-где.       Это что вообще такое? Текст на английском, а некоторые слова идут на русском и, самое главное, они вписываются и сосуществуют друг с другом оптимально.       «Больничная палата была наполнена свежим воздухом. С открывшейся дверью он смешался с исконно больничным фармацевтическим душком.        - Ну, что там? – голос сегодня гораздо лучше вчерашнего. Если мама придёт, то хоть причитать не будет на плохое питание и воздух тамошний.        - Всю округу прочесали, - Кир садится в кресло сбоку и, покачиваясь, гипнотизирует свои руки. – Бесполезно. Мать когда придёт?        - После часа, - с нервным потрясением, которое она испытала в пятницу, лучше ей не видеть Кира. – А камеры? Там же куча машин было.       Он не реагирует, даже не смотрит на меня. Словно вину чувствуешь, да?        - Я отключился, так что проку с меня ноль, - но мой спокойный голос и виноватая интонация заставляют Кира хмуриться. Вытягивая с кармана джинсов телефон, он набирает кому-то.       «Абонент в сети не зарегистрирован».        - Одно и то же? – спрашиваю, но ответ заранее уже знаю. – Странная она. Сказала, что полицию дождётся, показания даст, но самой и след простыл. А теперь и номер телефона не зарегистрирован. Либо нет его вообще, либо она симку уничтожила. Следователь сказал, что она может быть сообщницей.       За последние пару суток в палате было столько людей: от родственников до незнакомцев. И следователи приходили, и свидетели того столкновения, которые дождались полиции – две дамочки. Между их приходами и графиком посещения пациентов Кир лавировал играючи. Словно это ему кордебалет, он снова относился к этому едва ли серьёзно.       Но на самом деле это ведь серьёзнее некуда, да, Кир?       Твоё плечо подстрелено, я видел, как ты снимал пиджак, под которым рубашка оказалась в крови. Пулю сам вытащил или доктору заплатил, чтобы он негласно сделал?       Что ж ты за эти три года умудрился натворить, что тебя теперь прикончить хотят?        - Налюбоваться мною не можешь? – его ироничный смешок разряжает повисшую паузу. – Она не похожа на сообщницу.        - С чего ты взял? По твоим словам она будто знала, что со мной случится, - меня это действительно интересует, братец. Пока я был в отключке, кто ещё имел причастность к этому инциденту?       Ты ничего от меня не скрываешь, ведь так?        - Она действовала быстро, - осторожно произносит Кир, не сводя взгляда с моей капельницы, - но это не делает её сообщницей. Я думаю, здесь что-то посерьёзнее.        - О чём ты?        - Это уже мои дела, Макс. Но она мне нужна, - его взгляд, такой же сочащийся убийственной решительностью, когда он делает какой-то выбор, настораживает.       Не знаю, что это за особа, спасшая меня, гораздо интереснее, что Кир собирается с ней делать?        - Я думаю, поискать её своими источниками, - Кир делал усилия над собой, чтобы вписать в свои планы мою частичную осведомлённость. Этот придурок действительно что-то скрывает от всех нас. – И если я её не найду, то этим займутся другие люди.        - Кир, с кем ты связался? – лёгкое головокружение настигает меня в тот момент, когда представляю головорезов и братков вокруг него.        - Это законно, Макс, - он проницательно смотрит в глаза, - а тебе нельзя нервничать.        - Да если бы мне и можно было нервничать, ты бы всё равно мне не сказал, - попал в десятку, уверен, но Кир сидит, опустив голову.        - Вера-Вера, - его шёпот разносится по палате, - где же ты прячешься?       Кир выглядел до ужаса уставшим. Не знаю, спал ли он сегодня. Спал ли он в ночь аварии. С незатянутой раной, он вряд ли позволил себе лечь на операционный стол и позволить врачу зашить себя. Ему сейчас, должно быть, весьма хреново. Закидывается снотворными, как всегда, и улетает.       Не знаю, что удумал этот чокнутый, но я до сих пор не знаю, чем он занимается, и это меня беспокоит.       Кир, во что ты встрял?»       Быть не может. Чтобы я снова влезла в эту кашу, которую и заварила сама? Чтобы снова был риск попасть туда?       Это ведь не магия, да? «Четыреста четыре» - он меня знает? Это он затянул меня туда?       Кто ты такой? Что у тебя за цель? Почему ты влезаешь в мою жизнь, чёртов ублюдок?       Я хочу знать, кто ты такой.        - Где она? – голос доносится из-за открывающейся входной двери и долетает даже до моей закрытой комнаты. – Простите, Наталья Юрьевна, но нам надо с вашей дочерью переговорить.        - Где эта мерзавка? – и тут же умолкает. – Простите, Наталья Юрьевна.       Девицы, которые горланили сначала на лестничной площадке, потом в коридоре, теперь открывали дверь моей комнаты и вваливались сюда. Недовольные, озлобленные, они грозно испепеляли мой лоб взглядом, надеясь, видимо, что там будут их нецензурные ругательства написаны.        - Чего вам? – не отвлекаясь, произношу. Игнорировать их в своей же комнате лучше, чем смотреть. Привлекательного там ничего не осталось. От маленьких дерзких девочек, которые иногда умиляли своей наивностью, не осталось ничего: ни маленьких, ни умиления, ни наивности.        - Нет, ну ни капли воспитания! – а дверь они предварительно закрыли, чтобы мама моя не слышала. И смеют ещё в дом вваливаться только потому, что в детстве мы общались, в школу одну ходили, во дворе играли, а когда-то – и у меня дома чай с блинами и вареньем распивали. – Даже в собственном доме!        - Я буду вести себя с вами так, как вы того заслуживаете, - высоко парирую я, непреклонно глядя в монитор, - вне зависимости от места. Будь то мой дом или ваш.       Поднимаю на них предупредительный взгляд и кривлю губы в усмешке.        - Это же ты? Это ведь была ты, да? – они трещат вместе, путая слова, словно плохо репетировали эту фразу, пока моя мама шла от кухни ко входной двери.        - Что на этот раз? – что за грехи вы опять хотите на меня повесить, м?        - Да она это была, - Наташка, женственная, более взрослая и немного по-бабски туповатая, тыкает в меня пальцами. – Выходила вчера в водолазке и куртке, словно заморыш. И волосы вечно нечёсаные.        - Может, - вздыхаю тяжело и понимаю, что выставить их придётся трудным способом, - вы объяснитесь прежде, чем я вас выпихну за дверь?        - Как такое может быть?       Вы разыгрываете комедию передо мной? Права Наташка или нет? Была это я или нет? Ну, серьёзно, вроде взрослые бабищи, замуж пора, детей иметь бы, а вы – даже мужики так долго не будут ждать вашего прекрасного расцвета.        - Да может быть.        - Мерзавка, вроде неё, спасла Макса? Как мне в школу-то идти после такого и детям в глаза смотреть? – верно, Маринка, завязывай ты уже эти шашни со школотой: ты сама-то не лучше их.        - Второе предупреждение, - произношу отчётливо, намекая, что я совсем не шучу.        - Ты испортила шикарное произведение присутствием себе подобной! – чувствую, как лицо кривится, будто лимон в одного съела целиком.        - Третьего не будет. На выход, - встаю резко, откатывая стул назад, обхожу стол и хватаю их за шкирки ловким приёмом.        - Ты че делаешь?        - Ты сдурела, что ли? Ты до меня только что дотронулась? – Наташка, будучи старше меня, будучи женственнее меня и, соответственно, стервознее, хотела уже мстить. Когтями, зубами или ногами – пофиг. – Ещё и толкаешь?!        - Да свалите вы уже, наконец!       Я не дала им обуться. Я даже дверь им не открыла, потому что руки заняты держать эти шкурки. Они ведь не пёрышки, сопротивляются ещё. Сначала пришлось их мордочками пхнуть в дверь, чтобы спесь сбить, а затем отпустить одну, открыть дверь, выпихнуть босиком в капроновых носочках на площадку, и вторую – следом. Дверь я закрыла прямо перед их носом под общие крики «верни нашу обувь, падла».        - Обувь свою под окнами моими собирайте, если я её вообще выброшу на улицу, а не в мусорное ведро.       Мама, наверное, ждёт моих объяснений, но такие сцены уже не в первый раз. Сначала ей было интересно, что же такого я творю, воспитывать хотела, но едва мне перевалило за двадцать, вся эта наука спала докучливой маской. Не знаю, чем она вообще цепляется за жизнь, ведь её «радость и гордость» до седьмого класса превратилась в меня. Пусть я и узнала тайно о своём происхождении, об отце и его настоящей жизни, мы никогда по-человечески не говорили.       Любить того человека, не говорить мне, кто он, скрывать личность, чтобы я не вздумала к нему прийти и вывалить правду – моя мама действительно любила того человека, даже с учётом его поступка.       А я не могла его любить. За что? За какие-такие заслуги?       Мне не за что его любить.       Я его не знаю.       Он мне никто.       Но мама права, не стоит говорить, кто он. Я импульсивна и агрессивна: мало ли что придёт мне в голову. Вдруг захочу его покалечить. Или его новую семью. Новую любимую «супругу».       Или детям его захочу отомстить. Я могу это сделать, потому что на этой ненависти, на одном только её основании мне подвластен весь мир. Ударить кого-то? Пожалуйста. Уйти, когда бьют слабого? Ничего не видела.       Я не истина последней инстанции.       Я не Бог.       Я просто не хочу связываться с кем-то, чтобы быть такой, как моя мама. Чтобы вот так ненавидеть всю жизнь одного человека: если в этом моё предназначение, я его исполню.       Я буду его так сильно ненавидеть, что сотру сам устой отца в своём понимании. И пусть мама не прячет его от меня. Как бы долго она ни скрывала его имя, я всё равно найду его.       Я не боюсь потерять то, что имею. У меня нет ничего такого, что можно терять.       Даже мама любит этого козла сильнее, чем меня.       Какая ирония, что я, дитя их любви, так фальшиво использованное в качестве предлога для ухода. Аж смешно.       К концу недели, справившись с будничной нагрузкой в универе, сдав часть необходимых работ, я наслушалась о себе разного, насмотрелась на этих людей, увлечённых своими мыслями. Но мне везло: ни одного паршивого рта, вякнувшего про «близнецов» не попалось на пути. И это затишье мне совсем не нравилось.       В один из вечеров недели, когда кусок главы, скинутый в воскресенье, был переведён в соответствии со всеми нормами и правилами, я зашла на страницу "Близнецов" и увидела мигающий флажок.       Новая глава, та самая, которую переводила и я?       «Близнецы»       «Четыреста четыре»       «Глава 75.

Камера №15.

      «Мать стояла на пороге квартиры, не смея пропустить Кира внутрь. Пришла принести вкусных закусок не расписанной парочке, видимо, пока никого нет, а тут я.       С момента нашей последней встречи прошла неделя, да, мам? Я рад, что ты меня не выставила на обозрение родственников – ведь тогда я бы всем им наговорил то, что они заслуживали. В отношении тебя мне всегда не хватало грубости перечить, слишком мягок был, но с ними, ты знаешь, я бы не за что не стал сдерживаться.       Твоя нелюбовь ко мне – с ней я ещё могу смириться, но с их безалаберностью – никогда.       Мы же семья, да?        - Чего пришёл? Максим, в отличие от тебя, раздолбая, на работе, - сварливо начинает она, теребя в руках кухонное полотенце.        - А я не к нему, - мне интересно, каким будет твоё лицо, когда я скажу так.       Оно вытянутое, озадаченное и разгневанное. Прекрасное лицо, мам, только таким я его и видел чаще всего, когда ты смотрела на меня. Теперь тебе придётся вспомнить, какими мышцами нужно работать, чтобы изобразить эту гримасу пренебрежения и отвращения ко мне, ведь я не собираюсь уезжать.        - Бестолочь неблагодарная, - шлепок полотенцем по лицу, но ни один мускул не дрогнул. – Ирод. Что тебе надо от этой девочки?!        - Она уже не девочка, - двусмысленный выброс срабатывает: мать становится пунцовой от смущения и ярости одновременно.        - Да за что она тебе досталась? Ты всё в своих компьютерах сидел, внимания ей не уделял, - похоже, её гнев приостывал, когда она вспоминала о тех временах.        - И она решила проводить время с точно таким же мной, только маменькиным сынком, - лёгкий смешок срывается с губ, и мать снова накручивает на ладонь полотенце, чтобы ударить меня хлёстко по лицу.        - Лучше уж маменькиным, чем ничьим, - зловеще бубнит она.        - В армии с тобой бы поспорили, - мои насмешки, в меру злобные, поддерживают закипающий гнев мамы, чтобы не кинулась, но и остыть не успела.        - Вот и вали в свою армию. Чего припёрся чужое счастье разрушать, полудурок? – она снова замахнулась, но на сей раз ударить ей себя я не позволил.        - На чужом несчастье, мама, своего счастья не построишь, - она меркнет и замыкается в себе.       Её полотенце в моих руках, и она, словно безоружная, стоит, ещё более обескураженная моими словами.       «Мама».       Сколько лет я её так не называл, а? Сколько лет прошло с тех пор, как я перестал обращать к ней так?        - Пусть она с Максимом останется, - приглушённо произносит она, опустив взгляд и положа руку на сердце. – С тобой одни проблемы. Уходи и не приноси их больше никогда в наш дом.        - Благодаря мне они сейчас, как ты выразилась, счастливы. Не думаешь, что должна поблагодарить, раз так печёшься о нём? – бросаю полотенце на тумбу в углу и подпираю плечом дверной косяк: мы разговариваем через порог, потому что так и должно быть.        - Хоть тут брату неприятности не принёс, а девушку нашёл, - она меня не слышит, слишком увлечена воспоминаниями точно такого же разговора перед отъездом.        - Скорее подарил, - грубо отрезаю я, заставляя мать взъерепенится от наглости, - или швырнул. Как тебе угодно.        - Что ж ты за сволочь-то такая. Кто ж тебя вырастил-то такого гадёныша? – её губы искривляются в проклятьях и шипят ещё что-то, трудно разобрать.       Это всё, чего я заслуживаю – твои зловещие наговоры?»       Мать прибежала спустя полчаса после нашего прибытия в больницу. Я сидел на лавочке в больничном сквере и видел её встревоженное, искривлённое испугом лицо. Уверен, в первые минуты разговора по телефону, она ужаснулась и тут же схватилась за сердце. Эта её особенная привычка при любом конфузе так делать.       Попросил врача позвонить ей и сообщить, но обо мне ни слова не сказать. Лишь бы этот идиот, прикованный к кровати, не вздумал ляпнуть, что слышал мой голос. Не уверен, что он слышал, ведь в скорой так и не пришёл в себя.       Прокуроришка, блять.       На работу на маршрутке ездишь с пересадкой в метро. Машину запихнул из-за пробок и думаешь, это сделает тебя обычным госслужащим?       Телефон завибрировал и мелодию незатейливую воспроизвёл. Даже звук в больнице выключить забыл. А, там же вообще телефоны запрещают. Как давно я не оказывался в этих пенатах с целью госпитализации. А в первый раз чуть не выворачивало от запаха фармацевтики. Во рту сразу сухость такая, хочется рот прополоскать мятным растворчиком или съесть чего-то, чтобы хоть какой-то запах был во рту, поприятнее этой галиматьи.       «Напоминание: Глазунов».        - Чёрт, - я поднялся на ноги, и недавно залепленная огнестрельная рана тут же лягнула меня, как лошадь.       Пулю пришлось пока оставить. В этой больничке мне точно не вытянут её без следов. Даже бабло не помогло. Впервые таких ответственных врачей встречаю. Вот же смена добросовестная попалась.       Но не об этом сейчас. Нужен ноутбук и интернет. До дома доехать не успею. Пойдёт любой самый допотопный агрегат с доступом в инет и антивиром. До ближайшего интернет-кафе, как вещал гугл, было более ста метров и парочка пешеходных переходов. Семь минут со всей этой дурацкой расстановкой светофоров.       В онлайне этот придурок уже ждал меня и, стоило зайти, сообщение пришло незамедлительно:       «Твоя пунктуальность меня поражает».       «Если пунктуальность портит мои профессиональные навыки, я выхожу».       «Это была шутка. Не злись. Мы же дела ведём, а не в шашни с детворой балуемся».       «Дела веду я, а ты балуешься в шашни с детворой».       «Ладно тебе. Ты всё узнал?»       «Всё».       «И?»       «Пункт, о котором я говорил. Я привожу его в действие».       Выходя из сети, закрывая все пользовательские окна, которые были мне нужны для прикрытия, я чувствую запах плавящегося провода -       это глазунья из Глазунова получилась.       Контракт надо внимательней читать. Важный пункт о расторжении я придумал специально для таких олухов. За спиной своих коллег аферу прокручиваешь – так выбирай помощников тщательнее, а не малознакомых людей. Информацию нарыть на компанию, компроматик на сотрудников собрать, репортёров подключить – рожа не треснет? У тебя кишка тонка против этих гигантов.       Звонок на мобильный раздаётся, а я ещё выйти с интернет-кафе не успел.        - Что это, мать твою, за перенах, Набатов?! – голос начальника символично раскатами утопает в проносившемся по дороге мотоциклом. – Я тебя в землю укатаю, ты меня понял?        - Оперативно у нас служба работает, правда? – он умолкает на доли секунды, а затем снова под мою широкую ухмылку посыпает руганью. – Вы бы поберегли нервишки, жена ведь не обрадуется вашей скорейшей кончине.        - Только приди мне завтра на работу, - и ничего мне за это не будет. Лишитесь меня – лишитесь важных данных. Вы же прекрасно всё понимаете, кто я такой и откуда пришёл.       Но начальник продолжает сыпать угрозами, пока запал его полностью не иссякает.        - Система безопасности ваша не работает, так что скажите «спасибо», что я продемонстрировал это, - переходя пешеходный переход обратно к больнице, произношу. – Можете, сколько угодно, утверждать, как великолепна ваша система, но алгоритм с ошибкой.        - Так найди уже эту чёртову ошибку! Нечего нас ею попускать!        - Если я буду тыкать вас во всё носом, вы не научитесь видеть их, - плечо протяжно изнывает от непредвиденных утоптанных в грунт плиток. Амплитуда движения тела слишком уж большая. Мне нужно присесть.        - Ты ещё поучи меня тут, сопляк! – он гневается, но, как и моя мать, испытывает отвращение ко мне, а не к моим поступкам. Он же знает, что я прав, я только что доказал это, проведя и сорвав анонимную операцию.       Спустя время Монарх всё равно сделает так, как я скажу. Пока не научится доверять моему чутью, дальше этой страны его никто не пустит, каким бы великолепным он себя ни мнил. Я ему тоже не доверяю пока: не знаю, на чьей он стороне, кем прикрывается и кому жопу прикрывает. Пока я обычный сотрудник в этой организации, мне не интересна борьба за власть. Но как только меня заставят показать зубы, я пошатну авторитет любого и вскрою вены ему, если посчитаю угрозой своей безопасности.       Даже под своей обычной фамилией я служил не в Киеве, потому ни брат, воспользовавшись своим положением, ни мать, ни кто-то другой не имели ни малейшего представления, что же за службу я проходил и, самое главное, где».       Пока меня искала полиция, пока знакомые Кира прочёсывали все видеокамеры в округе, сам он занялся своим ранением, работой, периодически навещая Кира в моменты отсутствия следователей, матери, Алины и свидетелей. Единственный, кто его волновал тогда больше здоровья Макса, это я.       Тяжело вздохнув, в нерешительности, совершенно несогласная с тем, что происходит, я собиралась разорвать всякие связи с этим чтивом и больше никогда не выходить на связь. Даже работу другую можно найти. Только вот с адресом проблемка.       И откуда заказчик его знает?       Не уверена, что у него даже правильный адрес. Блеф, почему бы и нет?       «Макс задумчиво пялится на меня. Даже не глядя, чувствую его взгляд. Шестерёнки в башке тоже кумекают, да, брат?        - Она действовала быстро, - говорю медленно, делая акцент, чтобы Макс въехал в смысл, - но это не делает её сообщницей. Я думаю, здесь что-то посерьёзнее.       Раствор в капельнице продолжает капать. Чувствую себя, как на пытках. От этого вида мерно стекающей жидкости слегка мутит. Рана на плече, пусть и с вынутой пулей, всё равно ноет. В такую жару подхватить рану и какую-то заразу – раз плюнуть. Хоть в полевых, хоть в городских условиях.        - О чём ты? – Макс не понимает, выглядит от этого растерянным, но всё таким же готовым в любой момент анализировать любую информацию. Его мозг готов всегда: только повод дай.        - Это уже мои дела, Макс, - тебя же, засранца, берегу. В отличие от меня, которого и на фарш не жалко пустить, ты у нас чуть ли не святой. Пусть хоть какая-то память от меня останется – внешность. Девки говорили, она у меня самая, что ни на есть, выдающаяся. – Но она нужна мне.       Лицо брата приобретает новый оттенок: подозрительность. В погоне за всеми этими защитами, я упустил твоё любопытство, да? Ты ведь умнее меня, жучила, кумекаешь шустро и безошибочно. Так скажи же мне, что не так?       Ты ведь догадался, что я не оставлю её просто так после находки.       И ты прав.       Если я её найду, то не отпущу уже.        - Думаю поискать её своими источниками, - в тяжких думах брат снова смотрит на меня, поглощая новую порцию информации: она ему нужна для анализа меня. Вот только ты не учёл одного: психоанализ, я тоже в нём разбираюсь.        - И если я её не найду, то этим займутся другие люди.        - Кир, с кем ты связался? – его глаза нерешительно моргают и ненадолго закатываются.       Похоже, переборщил, да? Нельзя тебя пугать ещё, слаб. В другой раз тогда.        - Это законно, Макс, а тебе нельзя нервничать.        - Да если бы мне и можно было нервничать, ты бы всё равно мне не сказал, - я много тебе не скажу, приятель. Ты мой брат, которого мать любит больше всего на свете. И я тебя, придурок, вытяну из любой адовой пасти, даже если сам к чертям сгнию, потому что ты мой брат, несмотря на ни какие обстоятельства.       Из нас двоих я подстрелен, а должен быть мёртв. Как и ты, собственно говоря.       Сколько раз за ночь я прокручивал мысль, сбили бы тебя, если бы прострелили мне башку. И наоборот. Что было бы с тобой, если бы не было той девчонки.        - Вера-Вера, - уткнувшись лбом в собственные сцепленные в замок ладони, шепчу про себя, - где же ты прячешься?       Где ты, Вера?»       Чёрт.       Твою мать, Багрова, во что ты вляпалась на этот раз? Действительно, нельзя было прожить этот год без неприятностей? Постоянно какая-то херня творится со мной. Словно магнит для всяких напастей – как же достало.        - Лер, ты же видела это? – без приветствия нервно говорю ей в трубку. – Лер.        - Ась? – я тебя отвлекаю от домашки, что ли? Что за ответ?!        - Новая глава, - только не говори, что не читала ещё, фанатка хренова. – Он ищет меня. Кирилл ищет меня.        - Да-да, Кирилл ищет тебя, - мямлит подруга податливо.        - У него мой номер телефона. Я дала ему настоящий номер телефона.        - Да, настоящий номер телефона, - в той же манере продолжает она, а затем замирает, и я слышу громкий хлопок. – Чёрт, писать конспект вдумчиво и тебя слушать сразу не могу. Если честно, это лажа какая-то.        - В смысле? – успеваю вставить прежде, чем подруга разгорячается.        - Кир вернулся хрен знает когда, сюжет десять раз уже перекрутился. Все читатели запутаны. У нас в сообществе сумбур. Новый персонаж этот, сроки все сместились между главами. Что там вообще происходит у автора и его редакторского отдела?        - Это не они, - озарение молниеносно приходит в мою голову.        - Что? – в отличие от Лерки.        - Это не их работа, - поясняю. – Не «Четыреста четыре» и его редакторов.       Лерка молчит: то ли на конспект отвлеклась, то ли продолжения ждёт. А я не знаю, как выложить ей сейчас то, что собираюсь. Оно грызёт меня уже неделю, и как выпутаться из этого капкана, хрен знает.       Он всё знает.        - Всё само появилось, когда они избежали смерти, - не верю в то, что говорю. Вообще не верю, что кому-то решила сказать об этом. – Снайпер и машина – думаешь, это совпадение? А место и переход? Всё так же, как погиб их отец. Они должны были умереть, но не умерли, поэтому сюжет теперь развивается сам.       Молчание вгрызается острыми пираньими зубами в уши и горло. Ощущение тревоги и неимоверной догадки не даёт мне покоя.        - Ты перегрелась? – она не смеётся, но говорит вполне здраво.        - Ты что, не понимаешь? – её спокойствие бесит меня. – Ладно, я тоже не верю в это. Полнейшая чушь и херня на постном масле. Да-да, всё так, Лер, однако…       Тепло солнца и удушливый дневной воздух. Мрачный выдох при падении на спину. Крики Кира и его тяжёлый взгляд.       Рука Макса, от которой меня шандарахнуло.       Пальцы Кира, которых я случайно коснулась, когда брала его телефон.       Они были тёплыми.        - Макс живой, и Кир, - спешно бормочу в трубку, поразившаяся этим эпизодическим воспоминаниям. – Кирилл живой и ищет меня!        - Успокойся, Багрова, в самом деле. Развела тут мне…        - Я права! – эмоции накрыли меня, словно капюшон на голову в дождь.       И капли мощными струями сражают мою голову, будто из водного пистолета. Почему осознание этого пришло так поздно?       Кирилл ищет меня.       Он ищет меня, Веру Багрову, с настоящим номером телефона, не обслуживающим оператором в том мире, потому что тот мир – мир книги.