Мир ремонту не подлежит

Тщательно неконтролируемое безумие.

      Боль выкручивает тебя. Чувствуешь себя сплошным нервным окончанием, реагирующим на каждое дуновение ветра. Каждый шорох отражается на кардиограмме, а болевой порог исчезает вовсе: ты стал сплошным сгустком нейронов.       Ты уже не ты.       Когда боль испещряет тебя, когда ты сам не чувствуешь ничего внутри себя, рождается неумолимая жажда сдохнуть. Ты так сильно стремишься покинуть этот чёртов мир, что готов продать душу дьяволу. Ты давно потерял рассудок и стал лишь тенью себя самого.       Когда кроме лица у тебя больше ничего нет - когда и оно станет жёлтым, серым, синим, ты перестанешь существовать.       Но боль, тупая, адская боль, тебя не покинет даже после смерти. Ты будешь ощущать её так же сильно и так же сильно ненавидеть.       Ты не сможешь расстаться с этими ужасающими воспоминаниями, сколько ни мечтай. Они будут терзать тебя и накручивать на пыточный станок до конца. От этого нет спасения, от мук нет лекарств, нет пощады, нет помилования.       Покуда в тебе бьётся сердце, шевелятся шестерни мозгов, бегает кровь, ты останешься таким же чувствительным и жалким.       Тебе не стать сильным ни за что, потому что ты ничтожество, которое лишилось отца. В тебе нет ни грамма силы, ты слаб и нищ. Ты рыдаешь и стремишься сбросить оковы заложника, но даже этого сделать не в силах: ты порабощён своей болью.       Просиживая часы в его любимом кресле, смотря на фотографии, упиваясь антагонистическими воспоминаниями о вашем совместном времяпрепровождении, стал ли ты хоть на йоту ближе к нему? Его не вернуть, но всё, что ты смог, это жалостливым комочком свернуться в кресле и беспрестанно предаваться прошлому, когда он ещё был рядом.       Только на него ты мог положиться, но, увы, теперь ты точно один в этом мире.       Ты сдохнешь в нём, тебе конец.       Найти силы жить – ты никогда особым рвением к жизни не отличался. Думаешь, сможешь сейчас это воплотить? Слабак. Ничтожество. Падаль и утварь, корм для собак.       Боль не притуплялась ни на секунду, постоянно испытывая меня. Я не мог пошевелить даже пальцем и заставить себя что-то сделать, даже банально встать с кресла. В собственной слабости мне было так тоскливо и одиноко, но впустить в этот замок притворства я никого не мог – слишком уязвлённым был сейчас.       Единственное, что оставалось во мне, - это ненависть. Она всколыхивала моё сердце и разум всякий раз, едва щёлкал замок в двери. Приходил Макс или мама – не важно. Перед ними я не мог себе позволить изображать такую упадническую слабость. Скорбь и серость – стена, которую я мог воздвигнуть между нами так далеко, как это возможно, чтобы не дать уколоть больнее. Их слова ранили бы меня гораздо хуже и, возможно, добили бы окончательно.       Тогда я понятия не имел, как сильно это горе ударило по моей психике. Пусть и раньше я был не образцовым паинькой с прекрасным покладистым характером, но теперь представить себе чудовище с извращённым видением я даже не думал: мне некогда было заботиться о том, как я выгляжу в глазах других.       Пусть они заботятся о том, как выглядят в моих глазах. И думать им есть, о чём. Скорбящая вдова и сын – мне казалось, их грусть длилась слишком мало. Я не мог оправиться спустя месяцы, спустя год и больше. Каждую ночь я проживал этот кошмар, этот ужас, обгладывающий мои искажённые углы самосознания, делая из разностороннего человека неприкасаемый, идеальный шар. С подобным профилем психики, с идеальными параметрами психопата, я начинал превращаться в чудовище.       А они так просто остались собой. Приятели отца. Друзья Макса, сам Макс и женское окружение – в них не поменялось ничего. А мать исключила из рациона любимые отцовские блюда, запретила упоминать его и убрала все вещи, напоминающие о нём.       Возможно, это такая скорбь? Когда хочешь забыть человека, потому что вернуть уже ничего нельзя, ты избавляешься от его вещей, чтобы стереть все воспоминания и нежелательные звонки. Ты стираешь всё из своей жизни, позволяя человеку просто жить в памяти.       Так беспечно, так жестоко.       Мам, ты действительно так быстро оправилась от смерти отца? Или это твоя двуличная маска перед подругами и родственниками? На похоронах вы были такими ужасными, с искажёнными печалью лицами, уминающие тарелки салатов и мяса: вы вызывали во мне такое отвращение, что спустя годы его одно и испытываю к вам всем – ненавижу всей душой это фальшивое убранство морд, извращённые слёзы и мимические мышцы.       В вас столько лжи, что, кроме желания стереть вас из своей жизни, у меня нет их вообще. Думать о том, как бы мне жилось без всех вас, очень приятно. Не переживать о праздниках и поминках, не вспоминать о похоронах, не лицезреть эти рожи раз за разом на общих семейных сборах на дни рождения мамы и наш с Максом.       Я удивлялся, как, по сравнению с этим ублюдком, у меня не развился комплекс неполноценности. Всегда было интересно, ведь ты столько раз нас сравнивала. Может, мне в какой-то момент понравилось это твоё в суе обронённое: «Максим меня радует, а ты огорчаешь»? Думаю, да. Роль того, кто портит тебе жизнь, мне претила больше, чем желание уподобляться Максу, завидовать ему и отбирать у него всё, что понравится.       Пусть так, я мог бы стать вторым Максом, но никогда не занял бы его места, потому что он мой брат. Я этого ублюдка ценю: мы столько дурости творили, о которой ты и не догадываешься. За некоторые проступки я брал вину на себя, потому что твоё искажённое злобой лицо принадлежало только мне – я мог любоваться им вечно.       Думаю, любой человек посчитал бы это ненормальным. Но я и не считал себя нормальным: я давно болен.       Невыраженная злость постоянно хлестала из меня, избивая окружающих, попадающихся под руку. Я дрался, стирал костяшки в кровь и выбивал их, измазывал чужие лица соплями и слюнями, смешанными с их кровью, ломал рёбра, руки и ключицы, и ни капли не сожалел.       Это всё ты, мам. Это твоя вина, что ты так меня извращённо любила, и теперь я точно так же живу, как ты и научила меня. Я люблю этот мир точно так же, как и ты меня. Я живу точно так же, как и ты жила рядом со мной. Ты прекрасно исказила все прописные истины и жизненные устои, чтобы я ломал границы и уничтожал всё непокорное.       Ты воспитала прекрасного врага, мама.

***

      Ветер неистовствовал. Его порывы спутывали волосы, разрезали глаза и облизывали лицо поднятой с земли пылью и мусором. Дождь грозился пойти после такого урагана, но, казалось, ураган сейчас творился в моей душе.       С тех пор, как я вернулась в свою реальность, на голову давила тяжесть, осознание, неуёмное, невместительное понимание, что сейчас произошло. Один раз можно списать на усталость и сонливость, на бешенство мозга зажравшегося, на безумие активизированных творческих порывов после прочтения книги, но никак, никак, чёрт возьми, ты не объяснишь вторичное попадание туда.       Я ведь была у больницы, в шести кварталах. Мало того, что бежала, как на соревнованиях, так ещё и снова позволила себе вмешаться.       Нет, так нельзя дальше продолжать. Но что я могу сделать в ситуации, когда появляюсь там неосознанно? Я не знаю, почему меня затягивает туда. Момент выходит из-под контроля: даже если я изначально хочу спасти кого-то, это не означает, что после вмешательства и спасения я выйду оттуда.       Слишком опасно туда снова кидаться.       Я долго сидела там, пока холод окончательно не забрался под одежду, оставив меня по ощущениям почти голой. Под кожу, под мышцы и кишки – я бы предпочла никогда не сталкиваться с «Близнецами».       Хочу забыть это всё и стать собой. Хочу перестать думать о том, что было в другом мире. Хочу развидеть случившееся и стереть из памяти.       Хочу свою обычную жизнь, в которой мне не нужно быть на грани и спасать людей, которые и людьми-то являются весьма сомнительными. Произошедшее в том мире должно остаться в памяти дурным сном, который мне подкинуло подсознание: все мы когда-то мечтали стать героями книг, но на самом деле всё это – слишком для меня.       Я не такая сильная, чтобы выдержать чужую ненависть и тайну, не одну тайну.       Я не хочу больше видеть это, не хочу видеть в проспектах машины без номеров, с безликими водителями, слышать скрип колёс и рефлекторно рваться вперёд, защищая кого-то.       Не хочу.       Не хочу чувствовать холодеющую кровь в жилах, когда опускаюсь в этот подземный переход. Не хочу обзавестись фобией закрытых пространств – мне не так уж важно отстаивать чужую честь и защищать справедливость.       В задницу эту справедливость: мой же отец её послал и живёт припеваючи.       Его руками настоящие преступники избегали заключения. Его руками умирали люди. Его руками обогащалось правительство. Он разжёг коррупцию и уничтожил рамки справедливости, превратив её в ничто.       Но становиться его пособником я не собиралась.       Чёрт, это убивает. Понимание, что я его дочь, что у меня методы такой же паршивой овцы и твари, что результат всегда один и тот же – это заставляет меня ненавидеть всё вокруг. Я ощущаю жгучую ярость, обжигающую горло и глаза – мне хочется прекратить это самой.       Дьявольски опасная энергия плещется внутри, давая невероятное чувство всевластия.       Я могу всё.       Убить человека, подставить, вскрыть ему вены и выставить самоубийством – я хочу чинить самосуд.       Если всеобщая справедливость извращена, я создам собственную.       Для этого нужно иметь власть, силу, влияние. Я должна быть выше отца, хитрее, мыслить масштабнее и иметь соответствующие возможности. Чтобы это сделать, положу ли я свою жизнь на кон? Готова ли потратить своё время, свои годы, лишить себя радостей и баловства только потому, что хочу поставить собственную справедливость выше?       Обществу придётся подчиниться. Мы же любим людей с властью, порицаем их, ругаем и ищем слабые места, но в душе восхищаемся их проницательностью. Такие вот мы, люди, двуличные твари. На уме одно, на языке другое, а на деле третье. Еврейство, не правда ли?       Всякий раз, едва я подумывала о чём-то подобном, о свержении отца и сокрытии нашей связи, о том, чтобы поразить его и заставить унижаться, ползать в ногах и просить прощения за свои грехи, мне становилось паршиво. Сколько амбиций и жажды власти во мне, даже удивительно, что такой человек спокойно может работать переводчиком инструкций к технике. Я, разумеется, не образец порядочности, но власть мне нужна только за имением цели. Такой серьёзной цели, как унижение собственного отца и вскрытие его пороков на всеобщий суд. Его, кстати, судить лично мне не хотелось: моя психика не настолько исковеркана, чтобы подвергать даже условно биологического отца пыткам – за меня это сделают люди, они ведь не прощают лжи.       Но больше всего я сейчас боялась другого: реальности, в которую влезла. Вернуться туда даже случайно, под влиянием эмоций, своих или чужих, было бы опрометчиво. Я не гуляла по улице лишний раз, сторонилась перекрёстка и больницы, проулка, где исчезла и того подземного перехода. Встретить даже кого-то похожего на улице оказалось бы немыслимым испытанием.       Моя душа разломлена этими реальностями и их сосуществованием. От мыслей, что у меня может быть психическое расстройство, становилось тяжело: ведь в нашем мире только так оправдывают всё сверхъестественное.       Я отказалась от проекта «Четыреста четыре», удалилась из чата и стёрла его остатки в диалогах. Честно говоря, одним расстройством, по мнению Лерки, я всё-таки обзавелась: паранойей.       Пусть это временное явление, на мой взгляд, но, пока книга не закончится, я не ослаблю защиту. Теперь у меня не было никакой сетевой активности: ни социальные сети, ни чаты, ни сайты для общения. Телефон свой я тоже не использовала: поставила режим «в самолёте» - это был большой MP3-плеер с прекрасным фоном скалистых гор. Связаться со мной можно было только с помощью мамы. Она злилась, что я так часто использую её телефон, но объяснять истинную причину мне не хотелось, иначе похода к специалисту по психике не избежать.        - Ты так и будешь дальше? – Лерка спрашивала это всякий раз, едва мы говорили больше получаса.        - Ты знаешь ответ, и нет смысла спрашивать это каждый день, - покусывая кончик карандаша, говорю ей слегка раздражённо.        - Ну, вдруг ты изменишь своё решение, - её трогательная, неловкая улыбка меня греет: она всё-таки переживает за меня. В наше время игнорировать социальную активность в сети очень трудно – слишком много соблазнов.        - Я не изменю своего решения, - повторяю по её словам более мягко.       Рассказать подруге о том, что случилось, думалось очень трудно, но оказалось проще. Её реакция была такой, как я и думала: недоверчивой и подозрительной, но выбора не оставалось, кроме как поверить мне. Тогда Лерка аж побледнела, а затем принялась осматривать меня, не пострадала ли я при перемещении. К слову, это произошло в тот же вечер, когда я вернулась во второй раз: мне нужно было с кем-то поговорить и пережить пережитое заново, со стороны, ведь глава к тому времени как раз вышла.        - Ты ненормальная, - заключила она, прочитав главу, которую я не переводила, но которую проспойлерила ей.        - Я знаю.        - Нет, я серьёзно, - она отложила телефон и уставилась на меня, словно впервые видела. – Как у тебя это получилось? Как ты попала туда? Я тоже хочу.       Она улыбнулась, и меня отпустило: я поняла, что на самом деле могу пережить даже это странное по всем меркам происшествие. Лерка спрашивала о близнецах, о декорациях и событиях. Она спрашивала, что я чувствовала и что запомнила сильнее всего. Её вопросам не было конца, поэтому в тот день она заночевала у меня, и мы до рассвета обсуждали произошедшее, рассуждали о том, как мне избежать этого в дальнейшем – так родился план не ходить в те места, где произошли книжные события, и уволиться с работы, исключив всякий контакт.        - Но телефон – это ты, по-моему, уже загнула, - свидетельствовала она, когда я звонила ей с маминого.        - У него остался мой настоящий номер. Есть вероятность, что и у них он тоже есть. Или моя начальница могла дать им его.       Честно говоря, эта вероятность пугала больше. Я даже подумывала уйти с этого агентства вовсе и пойти в другое. Но не факт, что там меня бы не нашли, или я могла бы наткнуться на других редакторов с команды – я ведь не знаю их настоящих имён и личностей. Шифроваться в интернете – это нормально, а вот привязка любого личного контакта выведет тебя из тени.        - Неужели ты не думаешь о них иногда? Ты ведь даже книгу не читаешь, - голос Лерки был настороженным: она говорит об очень скользкой теме, от которой я могу положить трубку и не брать её больше.        - Это страшно, - я вглядывалась в сумеречный Киев: солнце уже зашло за горизонт, но свет всё ещё мерцал оттуда, подсвечивая силуэт города. – Когда ты понятия не имеешь, что может с тобой случиться в этом чёртовом выдуманном мире, - я закусила губу от вспыхнувшего алчного злобного горения внутри, - где каждый персонаж, даже безликий водитель без имени и сущности, может стать главным преступником.       Как и произошло, когда никто стал кем-то: когда водитель получил указку задавить насмерть Максима, когда снайпер нацелился на Кира, когда киллер зарядил винтовку, чтобы подставить его, и самое ужасное то, что я присутствовала при этом.       Зная планы, я просто не могла стоять в стороне и видеть чужую смерть, терпеть несправедливость, смотреть на свершение преступления и спокойно любоваться городскими пейзажами или проплывающими мирными облаками - я не могла позволить себе этого.        - В таком несправедливом мире ты заведомо проигравший, - я прикрываю глаза, ощущая, как волосы встают дыбом, а меня одолевают мурашки: из холода бросает в жар и обратно, - потому что здешняя истина – извращённый закон.       Ты не вправе ему препятствовать, ведь тебя контролируют, потому что ты выдуман. Тебя не существует, ты – лишь выдумка, которой управляет автор.       Он управляет тобою, твоей жизнью, твоими чувствами и мыслями. Перед ним ты не просто раздет, ты разложен по запчастям, словно робот. Ты обнажён, но даже почувствовать смущения самостоятельно не можешь без приказа.       Быть выдумкой чужого разума унизительно.       Я слишком долго думала о том мире. Не понимая механизма перемещения и возвращения, не понимая ничего, кроме логичной закономерности между желаниями автора и их незамедлительным приведением в действие, я вмешалась в это всё, создав огромную пробоину в сюжете. И теперь эта зияющая дыра в персонаже, во введённом хаосом человеке, начинала терзать. Совести у меня нет – я продала её в тот момент, как узнала о поступках собственного отца.       Хотя нет, не так.       Когда я узнала, кто мой отец, я уже знала этого человека. И ни о какой совести не могло быть и речи. Можно отрицать, сколько угодно, но мне пришлось однажды с ним встретиться.       Пока все голосили о невиновности преступника, я смотрела на прокурора этого дела и сомневалась в его адекватности, а он – в моей.       Я единственная дала показания против подозреваемого, потому что видела его тогда на самом деле. Он совершил убийство. И отказываться от своих слов я не собиралась: ни на суде, ни на смертном одре.       Мне плевать, что у этого человека семья, работа и статус. Он преступник и им останется до тех пор, пока о нём будут помнить.       Я единственная, кого не подкупили.       Даже не так, скорее они просто не знали, что я дала показания против этого человека за день до суда, поэтому подкупить меня они не успели, и оттого дело, рассматривавшееся двадцать первого апреля, было очень затянутым. Мои слова были прокурорским козырем, но почему-то он им не воспользовался. Солидарные до единого показания, опровергавшие причастность того мужчины к убийству, так контрастировали с моим единоличным утвердительным в обвинении словом.       Тогда я впервые увидела своего отца, но не догадывалась, что мы одной крови.       Он должен был засадить этого преступника, должен был поверить мне, а не выставить свою коррумпированность на публику: это увидела только я, и почему-то даже не сомневалась, что его тоже подкупили.       Он должен был поверить мне, будь против меня хоть двадцать, хоть сто отрицательных показаний – он должен был поверить мне и провести тщательное расследование.       Человек умер.       Ему и в голову не пришло, что это мог бы быть он сам – в тот день я думала о преступлениях. Мне не страшно быть на суде теперь, как и в полиции. Это обычная система, полная своих тайных углов и паутинистых сплетений.        - Вера, кушать! – голос мамы донёсся с кухни, прерывая редкие тщательные воспоминания.       Ужин был замечательный. Любила я только что сваренный рис и кольца молочной колбасы. Салат из зелени и овощей прилагался по умолчанию. Запах был таким вкусным, что в животе заурчало. Последний раз я нормально ела вчера, тоже ужин. С недавнего времени мама рано уходит на работу, и завтрак мне приходится готовить для себя самой. Сегодня проспала и осталась без еды. В обед единственное, что попало в желудок, - это пол-литра гранатового сока, потому что кое-кто забыл взять побольше денег с собой. И дома по приходу в холодильнике оказалось пусто.       Проще говоря, это мой первый приём еды за последние сутки, и я аж предвкушала, как наслажусь им.        - Я встретила твоего отца, - пока мама расставляла остывающий чай на стол, я нарезала огурцы на салат и чуть не поранила палец, едва услышала её слова.        - У меня нет отца, - процедила, не мигая, я.        - Вера! – её раздражение укололо меня в затылок: она обернулась ко мне лицом и оставила грязную посуду в покое.        - Я выросла без него, - поясняю спокойно, словно её взгляд на меня ровным счётом не влияет. – Всё, в чём он участвовал, - это зачатие. С таким же успехом ты могла бы обратиться в клинику искусственного оплодотворения.        - Встала и вышла, - она положила губку в мойку и сощурила разозлённо глаза. – Сегодня ты без ужина.        - Ещё скажи, что я неправа, - тише пробубнила про себя я, продолжая, как ни в чём не бывало, нарезать перья лука.        - Вышла, - ёмко и твёрдо произнесла мама, сложив руки на груди. – Не собираюсь с тобой говорить, пока не извинишься.       Да не говори, но поесть-то дай. Не оставлять же меня голодной только из-за слов о своём «отце». Он ведь бросил тебя и даже не знает о моём существовании. Сомневаюсь, что ты сказала ему с первой минуты встречи, что у него, оказывается, есть внебрачная дочь.       Ах да, тогда выходит, что я обзавелась сводной сестричкой. У этого якобы «отца» есть дочь младше меня.       Сестричка, фу.       Я кривляла всё, что связано с той семьёй и с отцом, поэтому слова вырвались поневоле:        - Хорошо, что не у этой твари просить прощения.       Жирная губка шлёпнулась выше моей макушки о стену. Повезло, что там были водостойкие обои, а то ещё пятно останется. Ремонт с моей мамой делать невозможно: нам для него хотя бы мужик нужен. А единственный худосочный кандидат на горизонте – это тот самый отец, из-за которого мы сейчас ссоримся.        - Вон пошла, - ткнув пальцем на дверь, мама метала искры в меня.       Даже отсутствуя в нашей семье, эта тварь всё равно умудряется рассорить её.        - Отличный отец, - ироничный смешок сорвался с губ, пока я вставала на ноги, и мама замерла на высоком старте, чтобы ударить меня. Судя по её сжимающимся ладоням, она вот-вот достигнет крайней кондиции. – Ну, раз уж я без ужина осталась, то скажу кое-что ещё: человек, которого ты любишь, - продажный и гнилой. Ты даже не знаешь его сущности, а так преданна. Как собака, которую бросили.       Настроение на кухне и так было предвкушающим. Напряжение росло, и в нём рождались молнии, которые озарили холодную ярость мамы. В её лице за доли секунды отразилась сокрытая ненависть ко мне за столько лет, и я поняла, насколько глубока её неприязнь. Любить и не любить своего ребёнка одновременно – наверное, очень сложно и противоречиво, поэтому она ударила меня.       След от её ладони горел. Вся половина лица, наверное, искусственно покраснела, оттого мои презренные глаза выглядели ещё более ужасающе. Моя ненависть – это нечто прекрасное и ужасное одновременно.       Почему?       Потому что в этот момент во мне проглядываются черты отца. То, что я ненавижу, появляется, когда я ненавижу, и это позволяет мне дольше пребывать в состоянии беспробудной алчной злобы, загоняя в порочный, замкнутый, вечный круг вражды.       Висок и скула неумолимо горели, будто к коже действительно поднесли свечу с высоким пламенем. Глаз тоже болел, но оттого, что я который час сидела в кромешной тьме. За время нашей милой беседы на улице потемнело, поэтому теперь в комнате стоял мрак, как и в моей душе.       Свет настольной лампы погас ещё до ужина. Монитор ноутбука – тоже. Верхний свет выключен.       Я закрыла дверь, едва мама за шкирку выволокла меня с кухни и с силой толкнула по направлению к своей комнате. Сама она вернулась назад и хлопнула дверью – потом оттуда донеслись звуки проигрывавшегося на планшете юмористического шоу, но вместо обычного смеха я слышала только искажённый звук актёрских голосов и музыки. О пустом желудке я позабыла.       Прижавшись спиной к двери, я пыталась привести дыхание в чувство и не замечать горящую изнутри кожу лица. Получалось из рук вон плохо, но рано или поздно одна боль сменилась бы другой: физическая всегда заменяется психической.       Меня накрыло. Из ниоткуда выплыло то спрятанное давно и якобы глубоко чувство принадлежности к этому роду. Без порицания и отвержения мне трудно выдержать это всё – я чувствую, как ломаюсь под гнётом этих обязанностей испытывать те или иные чувства, которыми в помине не пахнет. Мне безразлично, кто и как страдает, потому что им так же безразлично, что со мной.       Почему я обязана испытывать что-то к человеку, которого не знаю? А то, что знаю о нём, вызывает во мне бешенство и ненависть. Разве эти чувства ты сможешь принять, мам?       Но ты сама – не лучше. Любила его втайне, пока я не узнала, что на самом деле мой отец жив. Потом ты позволила мне узнать, кто он, и я молилась, чтобы это не было твоими мотивами. Если честно, дурацкий способ узнать, кто твой отец, - подслушать разговор. Никогда не считала это достойным способом, поэтому твой план, если он действительно существовал, выглядит очень жалко.       Апатия не проходила ни спустя час, ни спустя ночь. Я по-прежнему сидела под дверью, обняв колени и размышляя над своей участью в семье. Успела пожалеть, что родилась на свет под таким судьбоносным клише. Столько видела фильмов и сериалов с внебрачными детьми в главных героях, что аж тошнит: как можно так ненавидеть или так боготворить, потом разочаровываться, а в итоге всё равно принимать своего биологического отца, каким он есть?       Может, потому что он продажная падаль, поэтому я никогда не поступлю так со своим «отцом»?       И, тем не менее, называть его так язык поворачивается. Имя – слишком личное, а общее название, категория, чин – как-то обезличивает, оставляет лицо серым, размытым, как и с безликими персонажами книги, которые, являясь пешками по натуре, выходят в дамки велением автора.       Время текло без меня. Я не заметила, как четверг сменился пятницей. Я не заметила, как ушла мама. Я не заметила, как пришло время ехать на учёбу. Я не заметила, как наступил обед. Я не заметила, что в это время я обычно уже возвращалась с пар. Без телефона, без сети и интернета – я словно исчезла из этого мира, позволяя себе существовать лишь в пределах этой комнаты.       Она небольшая, но реальная, в отличие от книги. Та же – нереальная, но, в отличие от моей комнаты, не имеет стен.       Я засыпала и просыпалась. Уличный шум пробивался сквозь стеклопакеты. Сигналы машин, скрип шин, громкие голоса детворы и молодёжи, ругань взрослых, шелест листьев деревьев о стёкла окна – я не могла игнорировать окружение полностью, но могла проваливаться вглубь себя.       Мне снились беспокойные сны. Я где-то ходила и что-то делала. Помогала старым знакомым, с которыми несколько лет не общалась, убирала мусор на улице как участник общественного движения за чистоту окружающей среды или во время общественного студенческого субботника. Помню, как придумывала танец и танцевала. Помню полёт в самолёте, на котором сроду не летала, и маму помню. Свою сестру двоюродную и тётю тоже помню. И в том же самолёте были другие люди, знакомые мне.       Это напоминало ужасный кавардак в сознании, который без предупреждения свалился на подсознание и теперь яростно докучал. В довершении ко всему мне снилась сцена, приснившаяся уже однажды.       Тот грубиян, отчаянный и дерзкий, которого мне хотелось двинуть.        - Глазами пользоваться не умеешь?       Этот гад снова хватает меня за плечо и держит, не отпуская, пока я не обращу на него своё внимание.        - Языком тоже пользоваться не умеешь?       У меня было такое желание показать ему, что я глухонемая, но удержалась. Я его даже не видела толком – он просто нагло сжимает мою конечность с одинаковым по силе натиском.        - Если задела ваше самолюбие, не злитесь. Я просто не заметила вас.       В тот раз он ушёл, а в этот - я увидела его искажённое остервенением лицо: не он один ведь такой борзый. Не повезло наткнуться на родственную душу.       Я встретила его там же. Во сне. На том же месте, но в другое время. Сумерки уже опускались.        - Ты кто такая? Преследуешь меня? – в отличие от меня этот гад видел моё лицо, поэтому так похабно сцапал меня в охапку и держал, как провинившегося сильно щенка за шкирку.        - Это я-то преследую? – барахтаясь, бормотала я, не бросая попытки выкрутиться из его захвата. Он же своими руками мне рубашку помнёт! А я её перед выходом только погладила! – Да ты никак спятил. С чего бы мне такого ублюдка, как ты, преследовать? Отпусти меня. Живо.       Но чем сильнее я крутилась, тем крепче держал меня этот урод. Не на лицо, а на сущность. Такая же противная и вредная, как и его характер.        - Тот, кто громче всех кричит «держи вора!», и есть вор. Слышала о таком? – он слегка наклонился ко мне, и я увидела немного его лицо и шрам под глазом.        - Отпусти меня! – я повысила голос, но вместо того, чтобы послушаться и не привлекать внимания, этот ублюдок пошёл куда-то и потянул меня за собой, словно собачонку. – Отпусти меня, иначе закричу. Я полицию позову.        - Да зови, - снисходительным тоном произносит он, не замедляясь ни на секунду. – Всё равно её здесь нет. Все сейчас в центре патрулируют.        - Тогда… - беспомощно озираюсь по сторонам, - тогда люди мне помогут.        - Люди? Серьёзно? – я не вижу, как исказилось его лицо, но от одной издевательски-претенциозной интонации меня бросает в дрожь. В ней чувствуется уродство души, искалеченной этими самыми людьми, поэтому слова, вырвавшиеся из моих уст, его так истерично развеселили. – И что твои люди сделают против такого ублюдка, как я? Есть идеи?       Повернув меня за шкирку, он позволил мне увидеть своё лицо, обезображенное, испещрённое шрамами, болью и одиночеством.       В этом лице я без колебаний узнала человека, дважды привидевшегося мне.       Кирилл.       Кирилл Набатов.       Что самое странное, мне показалось, будто этот сон уже когда-то снился. Не со встречи, а до неё. Словно я смотрю сериал во сне, и через определённый промежуток снится следующая серия, как сегодня.       Не связанные с моими приключениями, это отдельные сны, происходящие в моей реальности, в моём мире, где существует настоящий Кирилл, где он гуляет, где он такой же гад, такой же ублюдок и тварь, искалеченный общественными статутами, людьми в целом и каждым человеком по отдельности.        - Отпусти меня немедленно, - я вырываюсь сильнее, потому что он ослабил хватку, вглядываясь в моё лицо с прищуром.        - Ты посмела уйти, не извинившись, - он отводит взгляд и ослабляет хватку, - поэтому теперь, даже если попросишь прощения, я не прощу.       Из уст вырвался смешок:        - Ты ждал моих извинений до сих пор?       Для меня ведь прошла вечность между снами, но сколько прошло времени длят тебя? Ты всё это время ждал моих извинений? Как-то не верится. Лицо Кирилла снова приняло ожесточённые черты, и слишком серьёзный взгляд тут же пронзил мои глазницы.        - Не похоже, чтобы ты была такой дурой, - каждое слово искажено гневом и плебейским ядом. – Значит, намеренно меня унизила?        - Я не собиралась извиняться. Ни тогда, ни сейчас, - губы растянулись в снисходительно-победоносной улыбке. – И если не отпустишь меня, я разозлюсь: и не просто задену локтём случайно, а ударю. Хочешь испытать моё терпение?       Почему-то видеть такого озадаченного Кирилла, видеть его не такого чёрствого, не такого грубого и высокомерного, не такого молчаливого и опасного было умилительно-интересно. Мне хотелось вкусить его, узнать предел этого Кирилла из моего подсознания. Способен ли он на то, что делал настоящий?       Злить его оказалось действительно весело и интригующе.        - Хочу испытать твои слова, - он почернел, и вместо серьёзной энергетика сменилась на убийственную, как раз ту, в существовании которой у этого Кирилла я хотела убедиться, - вдруг ты лжёшь.       Уверена, настоящий он так бы и сказал. Подсознание ловко исполняет мои желания и подстраивается под вымышленную реальность в моей голове.        - Я же не ты, чтобы делать из мухи слона и из слона муху, - намекая на его требование об извинениях спустя столько времени, я дёрнула уголками губ в язвительной усмешке.        - А я не лев, чтобы играть в благородство и честность.       Он подошёл ближе и уничижительно пронизывал меня взглядом. От него веяло той самой опасностью, которой пахло на перекрёстке и тогда в переходе – аура убийства.       Низ живота сковало силковыми спазмами, и только тогда, дёрнувшись рефлекторно, я поняла, что Кирилл уже не держит меня. Он просто стоит, стоит так близко, что я чувствую отголоски его парфюма и слышу прогневлённое глубокое дыхание. Этой близостью меня парализует, как самый сильный анестетик, и вводит в диссонанс с собственными ощущениями. Его грубое дыхание колышется между нами плотной завесой интригующей истины. Меня мгновенно поразило желание положить руку ему на грудь и послушать биение сердца: оно такое же дикое, как у разъярённого быка, на которого он сейчас невероятно походил?       Было в его внешности, характере, личности что-то ужасно притягивающее, что-то чарующее, что не видно издалека. Только при такой неумолимой близости это можно разглядеть: губительное очарование совершенно жуткого мужчины.       Его лицо будто выплывало из водной глубины на поверхность: приобретало всё более чёткие черты, едва я всматривалась в него. Исчезали шрамы и гнетущий взгляд, пронизывающий насквозь и попутно вскрывающий мои потаённый двери с кодовыми замками, будто семечки щёлкал. Лицо упрощалось – исчезала ненависть и тоска: из сна выплывало лицо Макса.       Я поняла это по стрижке волос и их укладке – единственное наглядное яркое отличие братьев. А ещё по фразе:        - Кир, а как выглядела та Вера, когда исчезла? – он спрашивал это таким осведомительным тоном, таким голосом, которого я никогда не слышала: голосом Максима.       Самое ужасное было то, что я слышала ответ Кирилла, искажённого телефонной связью.        - В куртке с капюшоном и дурацких штанах, - будничным тоном вещает он. - Всякий раз она появлялась и выглядела убого, будто старалась.        - Похоже, это она, - терпеливая улыбка Макса пробивает мою томящуюся броню анизотропии: он меня раздражает, словно взывает к инстинктам, от которых я открестилась.       Что происходит?       Солнце светит из-за макушки Максима, и я ощущаю приятное тепло щеками и ушами. На фоне озноба от сидения в комнате в одной позе, на фоне занемевших конечностей и спины, мне сейчас ужасно хорошо. Ничего не болит, кажется.       Едва Максим взял меня под руки, ведь я так и не откликалась на его обращение, пребывая в ступоре, я поняла, как же ошибалась: тело болит ещё сильнее, чем дома. Мир не важен: мои конечности и тело всё равно не вечны, где бы я ни пребывала. Спина затекла, и теперь всё будет медленно неметь, покуда я не сдохну от этих противных, болезненных ощущений.        - Оставь меня, - прошу его я, опираясь спиной на бетонную плиту.       Немота опускалась к ногам, и тут мне становилось совсем паршиво: слишком долго я сидела дома в одной позе. Хоть бы сдвинулась с места.       Минуту.       Как я здесь оказалась?       Нет, только не снова.       Я же все связи оборвала. Не выходила на улицу, здесь не была. Я даже не думала об этой книжонке. Так какого хрена вернулась?! Что вообще происходит?       Почему я именно здесь, а не дома у себя?       Раньше я не переносилась в другие места – только там, где была. Почему я оказалась на месте последнего сохранения, так сказать? Это ведь не игра. Неужели что-то изменилось? Или моё отсутствие как персонажа длилось слишком долго, и книга сама меня втянула обратно?       Не понимаю.       Этого ведь не было. Может, это очередной сон? Мне ведь снилось что-то. Парфюм и человек какой-то.       А, тот наглец, которого я попустила.       Это был Кирилл.       Из-за этого я вернулась? Из-за того, что он мне снился? Но тогда почему я вернулась не к нему, а к Максу? Хотя стоп, я оказалась на месте, где в последний раз была.       Неувязка.       Если мне снился Кирилл, а вернулась я к Максу, но на последнее своё место, то в итоге получается полная каша. Словно есть лишний ингредиент или одно недостающее звено. Вывод один: я чего-то не знаю, и именно это вернуло меня.       Вопрос в том, каким образом мне исчезнуть? Дважды удавалось не задумываться об этом и просто действовать по обстоятельствам. Но что заставляло меня возвращаться домой? Какими способами появлялась та надпись на стёклах?       Интересно, если я напишу её обычной краской, это сработает?       Очень смешно. Но я не об этом. Мне нельзя попадаться на глаза Кириллу: он меня не отпустит. Он с меня три шкуры сдерёт за то, что я исчезла.       Нужно бежать.        - Дверь закрыта. На всякий случай, - по коже прошёл холодок, и я подняла голову. – Давно не виделись.       Кирилл.       Этот слегка насмешливый тяжёлый взгляд в зеркале заднего вида меня обескуражил. Я откинулась на спинку сидения с такой силой, что выбила дух из лёгких. Закашлялась и согнулась пополам, отхаркиваясь воздухом, слюной и непонятно откуда взявшейся слизью в гортани. Горло драло, как при осложнённой простуде.       Что, чёрт возьми, тут происходит?        - Похоже, ты пришла в себя, - Макс протянул мне салфетку и внимательно следил за каждым моим движением. – Как себя чувствуешь?        - Паршиво. Что я здесь делаю? – вытирая слюни с лица, говорю, оглядываясь из-под напряжённых бровей по сторонам.       Мы стояли на светофоре за сереньким седаном. Кирилл вальяжно сидел за рулём и следил за машинами сзади с помощью зеркал. А теперь и на меня смотрел периодически так пронизывающе-холодно, что я могла бы примёрзнуть к этому месту.        - Ты в прострации была, - резюмировал Макс, откинувшись на спинку сидения рядом. – Уже думали тебя в больницу везти.        - В полицию её надо, а не в больницу, - дёрнув хищно бровями и отправив соответствующий взгляд мне, отвечал Кир. – Оттуда сбежать не так просто.       Отразившийся испуг на моём лице подтвердил его догадку, но это осталось без замечания.        - Тогда разворачивайся, и поехали в полицию, - просто отрезал Макс, так легко и непринуждённо, словно не заметил моей реакции.        - Только после того, как она ответит на мои вопросы, - ответил в обыденной твёрдой манере Кир, выруливая в левый ряд и прибавляя газа, пропустив слова брата мимо ушей.        - Я тоже хочу ей вопросы задать, не будь жадным, - этот тон Макса, честно говоря, пугал меня не меньше. Он не менее настойчивый, и Кир ответил ему соответствующим взглядом в зеркале заднего вида.       Неожиданно страшно оказалось увидеть не сокрытое в атмосфере напряжённое отношение между братьями из-за меня, а эту сторону Макса, такую близкую и равносильную Кириллу – словно его черты проглядывались в этом спокойном, покладистом, тихом затворнике, аналитике и умнике – я совсем забыла, какой Макс на самом деле за всем этим лоском в общении с людьми и их фаворе.       Он был не менее опасным.       Его сообразительность могла сыграть против меня. Если обмануть его брата было бы трудно, но возможно, то этот субъект читает меня, словно книгу. Не думаю, что ложью тут обойдётся.       Чёрт, как я умудрилась в это влипнуть снова?!       Бесит. Я же вычеркнула вас из своей жизни. Я разорвала все контакты с «Близнецами». Останься вы только во снах, я бы и от этого отказалась, лишь бы не появляться больше здесь. Или мне нужно было жить настолько полноценной жизнью, что времени на эмоциональные сбои и путешествия сюда просто не осталось бы?        - Ты кое-что обещала, - произнёс Кирилл сдержанно. – И не сдержала слова.       «Кир поравнялся со мной и перенял мой темп ходьбы:        - Тебе придётся очень многое мне объяснить.        - Конечно, - безапелляционно поддакнула я, - только когда мы оба будем в безопасности».        - Разве это безопасное место? – вздрогнула я, сжав рукоять двери сильнее при резком повороте на эстакаду. – У тебя такие низкие стандарты.        - Рот закрой, - быстрый взгляд в зеркало, который я встретила таким же по эмоциям: злобным и неудовлетворённым.        - Или это в армии тебя приучили быть шавкой везде и всегда? –вцепилась в поручень, потому что Кир, резко дёрнув машину, вывел в крайний правый ряд. Его вождение зависело от настроения, и сейчас, возможно, был не самый лучший момент, чтобы злить его и выказывать своё недовольство.        - Выкинь её из машины, Макс, - коротко отрезал тот злобным рыком, даже не удосуживая меня взглядом – мы могли в любую секунду попасть в аварию из-за его нестабильного состояния.        - Она не в себе, Кир, - интонация Макса должна была успокоить брата и успокоила, но не меня.        - Я в себе, Набатов! – импульсивно ударив по сидению рядом с собой, произнесла и послала уничижительный взгляд в его сторону. Терпеть не могу, когда меня считают слабой и понимают неправильно. А такие, как он, в маске снисходительных добряков, высокомерные ублюдки, бесят больше всего. – Не смей меня жалеть.        - Ты сидела и почти рыдала, - пояснял он прежним беспристрастным тоном, чем бесил меня ещё больше.       Под стать Кириллу, его нестабильностью, парящей в атмосфере машины, заражалась и я. Даже странно, ведь обычно это я хозяйка положения и отвечаю всем на пониженных тонах, но, видимо, не в этот раз.        - И это должно делать из меня неуравновешенную? – я укрощаю собственную строптивость, чтобы чувствовать себя комфортнее, но злюсь ещё больше: - Этот ублюдок (бросаю липкий, язвенный взгляд в сторону Кирилла) избежал смерти и подставы благодаря мне…        - Вера, - Максим внимательно смотрит на меня, стараясь предотвратить фатальную ошибку, но куда там.       Его беглый выстрел в сторону брата, которому я не придаю значения, послан для успокоения, ведь не одна я здесь слишком чувствительна и нервозна. Как-то об этом позабылось.        - … А ты не лучше, - продолжаю лихорадочно, будто вскрываю загноенную рану одним резким движением, - тебя я тоже спасла, но вместо «спасибо», ты считаешь меня сообщницей, - на губах заиграла понятливая ироничная насмешка. – Твою мать, да вы же оба меня подозреваете. Два сапога – пара. Конченые кретины.       Я не смотрю в зеркало заднего вида, а в изголовье кресла Кира, за которым сидела, и усмехаюсь, как идиотка, прожигая взглядом обивку дорогой машины. Истерика одолевает меня в тот момент, когда я понимаю, что должна им признаваться в том, чего не совершала, чтобы просто очистить своё имя.       И на кой ладан мне это встало?       Чтобы я перед кем-то оправдывалась, да ещё и перед такими ублюдками? Как, скажите на милость, я должна им объяснить ту ситуацию, которая сложилась? Мне сказать, что они выдуманные персонажи, а я – нет? Сказать, что весь их мир – всего лишь точная копия настоящего, но остаётся подделкой, как и они никогда не станут людьми?       Уверена, они будут счастливы. Но самое примечательное, что всё это попадёт в новую главу – там-то и раскроется тайна. Уверена, читатели будут в восторге, а главная редакторша меня точно из-под земли достанет.       Может, сбежать за границу? Вместе с мамой. От этого конченого отца и проклятой судьбы матери-одиночки?       Машина затормозила посреди моста. Как и во сне, яростное, будоражащее дыхание Кирилла я слышала совсем рядом. Как и во сне, оно принадлежало разъярённому быку. Как и во сне, я испытала то же чувство мнимого, но подобострастного желания прикоснуться к нему. Заразиться ли и этой энергетикой, перенять себе его злобу или облегчить, разделить эту ношу – не могу знать. На задворках сознания крылышками бабочки трепеталась мысль, что сейчас произойдёт что-то более роковое, чем сон. Но я была озадачена и не придала этому большого значения.       Кирилл даже аварийку не включил, остановившись на середине длинного автодорожного моста. Пролетавшие мимо машины назойливо сигналили, объезжая с нескрываемым недовольством (водители в Киеве всегда отличались норовом), будто бы у них был выбор – уверена, там, в салоне сейчас такая изощрённая ругань, что у Кира уши горели бы, ощущай он сейчас своё тело, а не поражающий инфекцией азарт. Он отстегнул ремень, щёлкнул на своей панели что-то и вышел из машины, как ни в чём не бывало, а затем развернулся к моей двери и открыл её. Схватив за плечо, как однажды уже хватал, но на этот раз более цепко и сильно, умышленно причиняя боль, он вытащил меня из салона.        - Кир, мы посреди моста. Не горячись, - успокаивал его Макс, выглядывая из машины. – Мы только нашли её.        - Ничего, снова найдём, - знакомый свинцовый взгляд, обрушивающий все проклятья и муки человечества на меня одну, спиралью закручивал в кокон. – Никуда она от нас не денется.       Стоя посреди активного автомобильного движения, мне было жутко. Скажем так, коленки тряслись от страха быть сбитой каким-то из этих стремительно перемещающихся гонцов смерти. Еще и их сигналы пугающе обрушались акустическим эхом. Я вздрагивала каждый раз от них. Внезапность, разгульный порывистый ветер, одна-единственная остановленная машина и цепкий, душераздирающий, взвинченный Кирилл. Он с лёгкостью мог бы скинуть меня с моста – я никогда не боялась высоты, но сейчас, когда страх захватывает тебя, надевает пакет на голову и лишает кислорода, я не могла никак укротить собственную дрожь. Тело не слушалось, и от этого окружающего шума, от опасной, смертоносной обстановки, меня одолела безбожная паника.       Кирилл захлопнул дверь, из которой только что выволок меня на восьмиполосную трассу без тротуаров и ограждений. Ветер обгладывал меня, словно кость, на таком большом открытом пространстве.        - Исчезни и молись, чтобы я не нашёл тебя, - опустив своё лицо к уху, произнёс тихо Кир. Его шёпот, в условиях этого невероятного шума, я всё равно слышала, будто мы находились наедине в звукоизоляционной комнате. А затем, отстранившись, он уставился прямо в глаза и добавил: - Обязательно хорошо спрячься.       Я перестала ощущать его пальцы на плече, но заискивающий ужас не прошёл. Меня прошибала волна за волной немой дрожи. На глаза выступили слёзы, а ком подступил предательски к горлу, заставляя все жилы замереть в едином неистовом антагонистическом вдохе. Для меня всё может закончиться сейчас, когда он уезжает, оставляя меня одну на мосту.       Что мне делать?       Твою мать, что мне делать. Что же это за чертовщина, которая втянула меня сюда обратно? Я не хочу. Дурацкие слёзы из-за этих придурков. Я же сказала, что не хочу сюда возвращаться к этим ужасным людям.       Они даже не люди!       Вы понимаете, что они даже не люди, но вызывают во мне такие эмоции, что я не чувствую себя. Я теряю ощущение реальности: что вообще это такое теперь для меня?       Существует ли она эта проклятая реальность, и где она вообще? Почему на мою и без того сложную судьбу выпало это идиотское препятствие. На кой чёрт мне эти озлобленные придурки?       Я хочу убить их.       Хочу забыть об этом.       Хочу, чтобы они исчезли, или исчезнуть самой.       Место, в котором они меня не найдут, в котором они не догадаются искать, в который им нет хода, куда не приведёт ни один навигатор, для которого не существует карты и проводника – это моя реальность.       Но даже я потеряла с ней связь и не знаю, как вернуться. Куда идти и что делать. Как жить в этом мире? Как не потерять себя и разобраться?       Я запуталась.       Рука до сих пор помнила прикосновение Кирилла, разгорячённое и свирепое. Его взгляд до сих пор прожигал сетчатку глаз. Я не могла успокоиться: слёзы продолжали течь от бессилия и агонии. Сколько лет я не плакала, и вот теперь так легко эта тонкая прозрачная плёнка осознанности и сухости была нарушена.       Эти ужасные, предательские чувства, которые я испытываю из-за него – я ненавижу его, алчно, до одури, со всей беспощадной жадностью, до полного лишения адекватности и сознательности я желаю ему смерти.       Сигналы машин раздавались вокруг, но всё, что я видела перед глазами, - это образ Кирилла, такого явного и отчётливого, словно он не уехал, а продолжал стоять передо мной. Слёзы текли, заливая лицо. Ветер испещрял их и искажал лицо яростными, режущими мазками, но эта боль – ничто по сравнению с творящимся внутри смерчем.       Чувства хлынули прямо здесь, посреди моста, посреди десятков летящих машин, с порывистым ветром, с поднятой пылью и мусором, с вечерним холодом и разносящимися молекулами солёных слёз.       Я жалею, что спасла тебе жизнь.       Лучше бы ты сдох.       Собрать себя воедино я не могла. Словно пройденный поезд по рельсам, меня распополамило этими нахлынувшими чувствами.       Ты действительно монстр, Кирилл. И не сомневайся, я хорошо спрячусь, чтобы впредь не видеть тебя больше.       Я не позволю тебе снова поймать меня.       Я не позволю тебе выйти из ситуации победителем.       Ты умрёшь. От моей руки или «Четыреста четыре» - теперь мне всё равно.       Холод пронизывал меня до самых костей. Нужно убираться отсюда: хоть вперёд иди, хоть назад – середина моста. Куда страшнее идти: вперёд, и тогда машины будут ехать мне в спину, или назад, и видеть, как они идут в лицо? Наверное, проще идти назад. Я хотя бы знаю, что там, а в другой части Киева не сильно ориентируюсь. Не самое лучшее время для чего-то нового: мало ли что в этом мире не так, как в настоящем.       У меня не было часов. Я просто брела, куда глаза глядят. Впервые в жизни поняла, насколько интересным может быть это занятие, когда идти тебе в принципе некуда. Не знаю, сколько буду здесь и как исчезнуть. Не знаю, как мне выжить. Не знаю, что делать без денег и в этой одежде – от протяжного днепровского ветра мне стало совсем зябко. Единственное хорошее в этом было то, что с таким внешним климатом, внутри я остывала. Слёзы высохли, а горячность нутра постепенно снижала градус.       Дышать становилось труднее с каждым разом, словно невидимые утяжелители были привязаны изнутри к грудной клетке и лёгким. Я остановилась у начала моста, который мы проезжали на машине, и до которого теперь дошла.       Уже знатно вечерело. Солнце село, но горизонт был окрашен красноватым сиянием. Насыщенность тёплого яркого цвета придала мне сил: может, не всё так плохо? Единственное, что было всё же безысходным: в этом мире действуют те же самые сущностные законы - я хочу есть и согреться. Неизменная людская природа.       Спустя пару километров, когда темнота наступала мне на пятки, я уселась на первую попавшуюся лавочку. Ноги пронизывающе гудели. Я заточила себя в своей комнате, чтобы обезопасить, чтобы оградиться, чтобы не ввязываться в это больше и не страдать, но в итоге всё получилось наоборот.       В первый попавшийся магазин, я решила, идти нельзя, потому что там взять что-то незаметно не получится. Мысль, кстати, о том, что придётся воровать еду, меня как-то не особо ошарашила. Вполне возможно, за два визита в этот мир я убрала все моральные границы прошлой жизни, потому что здесь другая цель – выжить. Мне здесь нужно хотя бы это, чтобы как-то вернуться обратно. Пусть не от меня зависит развитие сюжета, поэтому я просто буду слоняться где-то и вести бездомный стиль жизни. Исчезну со страниц. Если задержусь тут подольше, пойду на работу неофициально, ведь документов у меня нет. Наверняка бюрократическая система уклада жизни и здесь имеет место быть – придётся врать и брать нахрапом, чтобы отвоевать себе кусок местечка под солнцем.       Почему-то думать о том, как выжить в другом мире, оказалось в каком-то смысле забавно. Словно осознание этой фантастически реальной нереальности обескуражило меня. Понимать вероятность подобного мне не хотелось: просто идти дальше. Сил вникать в содержание и понимать философию жизни выдуманного мира не было.       Нужно просто жить, как умеешь и как можешь.       В большом гипермаркете установлены камеры, много людей, касс, товаров и потайных уголков, где можно умыкнуть незаметно еду и даже схомячить её. Этим я и решила заняться, чтобы удовлетворить хотя бы одну природную потребность.       Мне с детства было интересно, как можно незаметно украсть что-то. Желания пробовать не возникало, а вот теория привлекала. Словно сама вероятность сделать что-то подобное меня уже удовлетворяет. Теперь собранные анализом данные можно было воплотить в жизнь. Не так виртуозно и зрелищно, как это делается в фильмах профессиональными ворами и карманниками - на то они и профессионалы, конечно.       Лёгкий азарт захватил меня. В голове закралась мысль, крошечная и слабая, как недоношенный младенец, будто я могу начать другую жизнь здесь, отличную от моей настоящей.       Факт, что начинать её мне приходится с незаконных действий, правда, совершенно не утешал. Но, с другой стороны, документов у меня нет, а значит и имени не существует.       Меня вообще не существует в этом мире. Может, в этом есть какая-то выгода, а не только пробоина в правдивой лжи?       Печенье казалось удивительно вкусным. Никогда его не ела, но теперь я не помнила, что было бы по вкусу хотя бы близкое к нему. Крошки рассыпчато удовлетворяли мой голод, как физически, так и морально. О мясе не могло быть и речи – только штучный материал, который не нужно готовить. Вроде фруктов, огурцов и помидор – о том, что их стоило бы помыть, я совсем не думала. Чистота – последнее, о чём стоит переживать. Разумеется, не хотелось бы никаких высыпаний на языке, но лучше они, чем проблемы с желудком.       Воровать пришлось тайно, но после первого раза ты учишься контролировать вспышку адреналина в крови, учишься следить за людьми периферическим зрением, используешь зеркальные и любые отражающие поверхности, учишься скрывать сворованное ближе к телу. Но потом приходит осознание, что это всё ты можешь сделать не тайком, а нагло. Будто играешь такого же покупателя, как и все.       Это игра, та же ложь, та же фальшь и лицемерие, устроенные для других людей.       Я не думала воровать деньги – пока что на это я не решилась. Духа не хватало или положение не такое бедственное было. Задаваться целью, решать проблемы по мере их поступления, было сейчас важнее. Всё-таки у меня не так много альтернатив.       Помидоры восхитительно пахли. Я не могла удержаться от них – такой сильный запах стоял. Не знаю, где их вырастили, но они потрясающие.       В карманах уже лежали шоколадки. Вытащив телефон, который бесполезно телепался среди них, я взглянула на время. В прошлые разы дольше получаса мне не доводилось задерживаться. Я и понятия не имею, что делать дальше. Наверное, стоило бы переживать, но почему-то принять факт обособленного существования было проще – это ведь всё нереально. Как симулятор.       Я в этом гипермаркете уже давно, за окном, должно быть, совсем темно. Скоро всё закроется – нужно позаботиться о ночлеге.       С этим-то и была проблема – я совершенно не представляла, куда можно пойти. Без знакомых, без денег, без минимальных знаний, где есть укрытия для бездомных, я буквально чувствовала трепещущееся чувство беспомощности и накатывающие слёзы.       В этот-то момент всё и решилось для меня: цифры времени на телефоне изменялись.       Минута за минутой, час за часом – время утекало сквозь пальцы.       Люди вокруг метались, но обходили меня стороной, будто не замечали. К горлу подступила тревожная тошнота от смены времени, и желудок скрутило спазмами.       Чертовщина какая-то.       Я понимала, что время в этой реальности может идти иначе, чем вялотекущий процесс. Но почему? И как мне приспособиться к этому?       День сменился другим.       Я молилась, чтобы за окном стало светло, ибо пришлось решать вопрос с жильём опять. А в прошлый раз это вызвало приступ паники.       От слёз, которые могли бы уже течь от безысходности, иди время своим ходом, не осталось и следа. Я понимала, что этот шанс, данный мне в который раз, нужно использовать. Запасов моих мне бы хватило на два приёма пищи, если растянуть. А вот с жильём так не решишь.       Время остановилось, вернее, прекратило свой скоропалительный бег и стало нормальным.       Теперь это напугало.       Почему оно ускорилось и почему остановилось?       Сюжет.       Это же литература. Значит, время, когда с главными героями ничего не происходит, просто ускоряется, а живущие здесь персонажи этого не чувствуют, ведь они – тоже часть системы.       Тогда значит, сейчас это изменилось и происходит что-то важное. Пусть я и обещала не впутываться в это, но не могу игнорировать мир, построенный на моралях для Максима и Кирилла.       Мне здесь не место.       Ни о какой второй жизни не может быть и речи – я с сознанием, настоящий человек, который понимает, что это за мир.       Мне здесь не место.       На пряных вкусностях мой живот подал пронизывающий знак. Прости, но сейчас позволить себе это я не могу.       Скучаю по маме и по жизни, которую вела раньше. Когда всё могла позволить себе, быть, кем хотела, дружить, с кем хотела, и ненавидеть, кого хотела. Всё это, словно недостижимая роскошь, теперь даже не маячило на горизонте, оставив меня в проникновенной, промозглой тьме. Без ориентиров и подсказок. Словно слепой котёнок. Словно крот.       Прислонившись затылком к металлической планке стеллажа, я прикрыла глаза. Усталость накатывала, но ещё сильнее руки связывали возможности, которых у меня не было. Чувствуешь себя загнанным в угол, оттого беспомощным и жалким, а оттого – жаждешь изменить это любыми способами.       Побродив ещё немного между полок с сухой едой, я направилась к выходу. Нужно идти уверенно. Не смотреть вокруг, целенаправленно.       В груди всё равно всё клокотало.        - Я говорил тебе хорошо спрятаться, - одним из покупателей гипермаркета, снующих туда-сюда перед моими глазами, пока я сосредоточилась на беспрепятственном выходе, оказался тот самый человек, из-за которого всё это началось. – И это, по-твоему, хорошо? У кого ещё из нас низкие стандарты.       Он выглядел довольным, словно охотник, наконец, поймавший желанную жертву.       Я сфокусировала на нём взгляд и снова впала в лёгкую, томящуюся дрожь. Похоже, за несколько встреч и диалогов у меня выработался рефлекс на один вид этого пафосного субъекта.       Я начинала злиться.       Несмотря на всю пережитую ярость тогда, несмотря на сказанные слова вполне реальных угроз, сомневаться в которых я бы не стала никогда в жизни, Кирилл теперь стоял передо мной без прежних предубеждений. И теперь мне стало интересно, почему.       Он снова схватил меня за плечо цепким движением и, не думая отпускать, потянул напрямик к охраннику. В этот момент всё и встало на свои места. Зародыш сомнений, появившийся ещё до встречи с ним, теперь пробился сквозь плотный асфальт. Все детали головоломки встали на свои места – кто-то хочет очень сильно ухватить меня за хвост.        - Что ты делаешь? – не своим голосом произнесла я.        - Хочу показать охраннику, как некачественно он выполняет свою работу, - в его интонации скользнул саркастичный укол, - на твоём примере.       Он держал меня своей выработанной армейской хваткой, как мне показалось. Словно от него ничего не может ускользнуть. Тогда его предупреждение скрыться было крайне абсурдным.        - Не надо, - у страха глаза велики, и они меньше моих выпученных сейчас. – Не надо, пожалуйста.        - У тебя нет выхода, - Кирилл ловко лавировал между хлынувшим потоком покупателей. Они обходили его стороной и посылали заинтересованные взгляды из-за эксцентричной внешности. – Либо отвечаешь на мои вопросы, либо на вопросы полиции.       Я слышала, как гулко бьётся собственное сердце. Ритм биения раздавался даже в ушах. Мне казалось, что Кирилл тоже его слышит. Или может чувствовать, потому что на мой характерный испуг он обратил своё лицо ко мне и изящно, так по-садистски, усмехнулся.        - Сдаётся мне, - продолжил он, - тебе нельзя с ней встречаться.        - Нельзя, - тут же останавливаюсь я, пытаясь и его застать врасплох, - поэтому не нужно.        - Ответь на мои вопросы, - Кирилл податливо останавливается и разворачивается корпусом ко мне, не отпуская плеча.        - Отвечу, - мысль срывается с языка без обдумываний, - если накормишь меня и дашь поспать.       Его лицо вытянулось. Я уже видела эти шрамы, искажения его уродливой сущности и дьявольского характера, но теперь, видя не во сне его кураж, это удивление, мне стало не по себе. В этот раз дрожь пошла по телу тоже, но не пугающая, а поражающая.        - Опять условия, - вернулся к прежней манере он. – На этот раз всё будет по моему.       Охранник, которого я не заметила из-за широкой спины Кирилла, смотрел на нас с повышенным интересом.        - Хорошо, - я кивнула, пряча взгляд от них обоих в воротнике рубашке стоявшего напротив меня Кирилла, - только накорми меня и дай ночлег. Я больше двух суток нормально не ела и не спала.       Думаю, в их мире я пробыла где-то день. Следить за тем, насколько быстро перематывается время, не могла.        - Почему? – его хватка ослабла, но взгляд по-прежнему был подозрительным.        - Дома проблемы, - это вырвалось поневоле, покуда накатила притуплённая и забитая усталость.       Так захотелось спать. Прямо здесь и сейчас. Просто прикрыть глаза и лечь. Всё равно меня не существует в этом мире, а значит, и сплетни обо мне не будут иметь никакого обоснования.        - У тебя дом есть? – из накатывающего сна меня возвращал голос Кирилла. – Так чего не пошла туда, а воровать стала?       Точно, у меня же дом есть. Вот только он не здесь. Нет, он в Киеве, но не в этом. Да, есть разница между одним городом и двумя реальностями: в моей - нет тебя.        - Сложная ситуация, - слабоватое оправдание, но на большее сил у меня не было.        - Опять врёшь, - в его голосе сквозила понятная усталость слышать одно и то же: уверена, он тоже так думал про себя обо мне, иначе ведь никак не смог бы оправдать мои поступки.       На этот раз ничего говорить он не стал в промискуитетном желании уколоть меня, чтобы увидеть реакцию. Мне кажется, он знает обо мне достаточно. Может, даже больше, чем я думаю.       Его пальцы больше не сжимали плечо, и от разрыва этой связи мне стало совсем никак. Усталость накатывала с тройным усердием, и желание всё бросить на произвол судьбы усиливалось во сто крат. В момент, когда я уже хотела было расправиться с этими обязательствами общественных масок, вернулся Кирилл с корзинкой.        - Я думала, ты что-то в маке купишь, - язык едва ли поворачивался.       Тело переставало меня слушаться. Похоже, я слишком пренебрежительно к нему относилась в последнее время.        - В холодильнике пусто, а полуфабрикатскую гадость я не ем, - он поравнялся со мной. – Не спать.       И коснулся пальцем моего лба.       Пусть и без зрительного контакта, даже не различая Кирилла перед собой среди десятков людей – он придал мне сил.       От него пахло тем же парфюмом, который я помню из сна. И той же атмосферой губительного очарования.       Почему всё так? Я устала вертеться в этом калейдоскопе событий, вмешиваться в чужие жизни и решать всё за них, не давая права на самостоятельность, потому что знаю больше. Чувствую себя теперь такой обессилевшей.       Этот тычок в лоб пробудил меня, заставил идти следом за ним. И откуда он умудряется пробудить во мне невидимые резервные силы жить дальше?       Что в нём такого особенного?       Я ненавижу его, но прошу помощи. Может, в моих обстоятельствах от гордости моей ничего не осталось? И, по сути, гордость эта стоит ли хоть что-нибудь в подобной ситуации?       Я ведь сама попросила о помощи. Накормить и предоставить крышу над головой. Пусть даже на раз, но всё же это поможет мне. Да и я не знаю, когда закончится эта глава, и я исчезну. Может, быть с ним рядом лучше, чем прятаться, невесть где? Оставаться в курсе вещей, чтобы предупредительно сбежать, чтобы сёрфить события – я не знаю, что лучше.       Сейчас мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.