Мир ремонту не подлежит

Тоска по каторге.

      «Глава 59.

Камера 33.

      В ушах до сих пор стоял полуплач Алины. Она звонила за полночь. Её голос дрожал и руки, наверное, тоже. Пришлось ехать за ней в другой район города и вытягивать из какого-то киевского захолустья. На улице был отягощающий мороз, и оставить её там мёрзнуть я не мог.       Без денег.       Без знакомых.       Она стала бы точно окоченевшим трупом, прекрасным сосудом, холодильником отменных органов. Без вредных привычек, лишь изредка употребляя алкоголь, Аля считала своё тело храмом и не позволяла принимать внутрь что-то вредное. Иногда на неё нападали приступы вегетарианства. В этом своём стремлении угнаться за фигурой, чтобы носить любимые вещи, она иногда напоминала хищного гепарда, а иногда – недальновидного оленя. Хищник и зверь – её обличия, я видел их все.        - Какого чёрта ты там делаешь тогда? – эта эпидемия началась за полночь, когда она разбудила меня входящим звонком.        - Я… я, - она повторяла несколько раз, судорожно втягивая воздух, пока не сказала: - К-ки-рилл, п-помоги мне.       Я слышал, что ей холодно. Мог безошибочно определить всё, что с ней происходит, что она испытывает и даже в каком состоянии пребывает. Единственное, чего не мог уловить: здравого смысла. Она тряслась одинаково неритмично: то ли от мороза, то ли от страха, то ли от непонимания. И в этом её самочувствии я не чувствовал в себе отклика - ничего: ни сочувствия, ни жалости, ни желания помочь.       Думаю, я спокойно мог бы оставить её гнить там, где она гниёт, будь она хоть трижды моей бывшей серьёзной любовью. Положить сейчас телефон без лишних слов в лучшем случае или послать – в худшем. Во мне не осталось к ней никаких чувств. Давным-давно Алина стала подобием знакомого человека, чью шкуру я не стану спасать за полночь, прерывая собственный сон. Но меня мучил вопрос: не измени она мне, не предай она меня, относился бы я так к ней?       В любом случае я бы тогда уехал. Чётыре года назад. Это был единственный выход, который позволил мне остаться собой и не стереть свою личность жестокостью. А я ведь мог бы это сделать. И самое страшное – безо всяких сомнений. Находиться здесь, в этом пропитанном мукой и мыслями о смерти месте, собственной и чужой, больше не было сил. Словно забитый камнями, я заставлял своё тело служить себе, вытряхивая из запасов организма нечеловеческие усилия. Но я уехал, уехал – и снова ожил. Вдохнул воздух полной грудью, не чувствуя никакого давления вовне. И когда моё тело приобрело не такой синюшный оттенок, я закрасил его в чернила в качестве напоминания, снисходительного напоминания былых пыток.        - Максу звони, а не мне, - вслушиваться в тональности её тремора я не хотел.        - Н-не могу. Он н-не должен узнать, - речь напоминает задержку дыхания: чтобы продержаться подольше, выдыхаешь запасы воздуха из лёгких, оставаясь ни с чем. Она вздрагивала через каждую пару слов, словно в её лёгких его оставалось совсем немного. И это изрядно меня бесило – слишком громкими были затяжки трескучей свежести.        - Я сплю, мне не до твоих проблем, - и отключился, швыряя телефон в сторону на постель.       Бросить Алину мёрзнуть в каком-то захолустье такой Кирилл, с которым ты была когда-то, не смог бы. Просто не позволил бы своей девушке, своей любимой, оказаться там даже.       А видишь, куда тебя привела связь с моим братом?       Ты даже позвонить ему не можешь с просьбой о помощи. На кой чёрт он тогда тебе сдался, а? Или ты его бережёшь таким образом? От стресса и негодования. Боишься, что однажды он станет мной, да? Боишься, что после Макса уйти тебе будет не к кому, потому что третьего брата-близнеца у нас нет.       Что ты тогда будешь делать, Аль?       Она меня разбудила, но я не придал этому особого значения. Вообще ничему из её слов или интонаций я не придавал значения уже давно. До этого звонка Алина достаточно крутилась передо мной, чтобы теперь позволять ей проникать в голову и после отбоя. Но она оставалась перед глазами всегда и везде. В большинстве случаев – по вине Макса. Сначала он притащил её на ужин-встречу, чтобы всё прояснить, потом, на дружеский, чтобы закрепить успех переговоров, затем пошли обеды, ланчи по выходным и венцом торжества Максовой идеи сплотиться всем троим стали шашлыки на природе. В общем-то, идея сработала, вот только я, как делал вид, что эта женщина мне чужая, так и делаю. Отчасти потому, что предала меня, а отчасти – потому что мой гнев за её давнюю выходку мог бы испортить Максу лицо. Тогда и его бы жизнь была отравлена прошлым. Думаю, меня одного пока достаточно в качестве жертвы.       Телефон протяжно завибрировал. Стоило мне поставить будильник с утра, убрать беззвучный, как этим стали пользоваться.       «Я не знаю, где я».       Твою мать, заткнись, а? Сделай одолжение.       «Кир, пожалуйста, забери меня».       Я же сказал.       «Кир, я не помню, как здесь оказалась».       Ну, неужели непонятно, что я не читаю твои сообщения, раз не отвечаю? Дура конченая. Потупела рядом с Максом – его мозгов же на двоих хватает.       «Я ничего не помню».       Неугомонная стерва. И чего тебе от меня надо?!       Телефон лежал на соседней подушке и протяжно, нагло и бессовестно вибрировал, чем ещё больше раздражал меня. Даже выпив стакан воды, который всегда стоял на полу рядом, сна ни в одном глазу не нашёл. И только когда я взял в руки телефон и прочитал её сообщения, стал догадываться, в какую дыру она влезла.        - Твою мать, - я не переставал повторять это, вскакивая с кровати, одеваясь и запихивая в рот жвачку хоть для какой-то нервной разрядки.       «Координаты скинь мне или адрес на любом доме рядом. Скоро буду».       В полупустом городе ночная жизнь имела несколько другие законы. Одним из них был: не оставаться одной на улице, если ты девушка. Алина припала спиной к цокольному этажу замызганной, убитой советской пятиэтажки. Обтёсанный пыльный кирпич, у которого та ёжилась, надрывал её дорогие и стильные вещи.       И эту Алину я когда-то любил?       Она выглядела жутко: измазанная тушью и какой-то краской, в своей новой блестящей шубке, помятая и потрёпанная, она пританцовывала сначала на улице, а затем дрожала на пассажирском сидении рядом. Захватить с собой термос с кофе я не успел, даже не подумал об этом. Обморожение этой девице грозит, но хуже всего было не это, а бред, который она несла:        - Я не знаю, что на меня нашло, - начинает, спустя несколько минут абсолютно безмолвной езды. В этот момент мы съехали с шоссе и свернули к малолюдному району центра. – Поверь мне, пожалуйста.       Укрытая пледом, который я успел закинуть в машину перед отправкой, с включенным у её ног обогревом, Алина пыталась объяснить всё, хотя мне это не нужно. Я давно не нуждаюсь в этом.        - Кир, я как не в себе была, - она всё ещё дрожит, и слова отскакивают от зубов, словно чищеные орешки. – Ничего не помню. Ни как попала туда, ни что было, ни кто это был. Вообще ничего.        - Может, ты сначала скажешь, что случилось, а потом уже будешь пытаться вызвать у меня жалость?       Я не смотрел на неё ни одним глазом: она должна быть благодарна, что вообще приехал и забрал оттуда. Подбирать слова, чтобы унять твой страх – да ты, видать, совсем берега попутала. Страх потеряла, вижу. Мне не так любопытно, в какую передрягу ты влипла, потому что переживать о тебе я уже не должен. Свою джентльменскую, братскую обязанность я выполнил. Дальше – пусть с тобой женишок разбирается.       И какого хрена ты не позвонила ему? Я тебе что, мальчик на…        - Кто-то воспользовался мной, - чувство её стыда буквально нагнетает атмосферу в машине.       Побегушках?        - Воспользовался? – краткий смешок недоверчиво вылетает из моих уст. – Кто-то?       Это оправдание кажется мне всё комичнее с каждой секундой. С такой-то предысторией: звонок в час ночи, сообщения с просьбой забрать, что ничего не помнишь, вид далеко не сахарный, - подобная предъява кажется до ужаса притянутой за уши. Какой интересный поворот, Алина. Такое Максу точно не скажешь – от него ведь такой вызывающей реакции не дождёшься. Макс скорее поверит в твою непорочность, чем увидит ситуацию в истинном свете. Пусть и аналитик, пусть и прокурор с блестящим умом, но он всё равно человек, влюблённый человек. Макс, с моим лицом, никогда не поверит, что ты могла бы изменить ему, если это скажешь ему ты.       А вот если скажу я, будет прекрасно. Как думаешь, кому из вас будет хуже? Я в любом случае выиграю. Ты зря даёшь в мои руки такое оружие, дура.       Совсем не изменилась, такая же тупая и наивная.       Стадный инстинкт и абсолютное безучастие – знаешь, из-за тебя страдает слишком много людей, Романова. Может, бросить тебя здесь? Или позвонить Максу сейчас и рассказать увлекательную полуночную историю, в которую я оказался втянут с его нынешней девушкой?       Она тихо всхлипнула и отвернулась, нарочно привлекая внимание. Эти её манёвры я давно знал и не забыл. Можешь гордиться этим, ведь я ещё помню твои уловки. Но не думай, что удастся ими разжалобить меня.        - Ты изменила ему, не пытайся свалить вину на другого, - я злился. Эта её промандоблядская привычка искать выгоду, выходить сухой из воды, когда руки всё равно уже грязные.       Ненавижу до смерти эту твою черту, черту, из-за которой мир стал несправедливее, черту, из-за которой виновный оказался вне закона, черту, из-за которой я и обратил на тебя внимание, черту, из-за которой я ненавижу тебя так, что хочу убить.        - Я не помню ничего, Кир! Это правда! – она разгорячилась уже в попытках доказать мне свою невиновность, но именно в неё я никогда в жизни не поверю.       Знаешь сказку о мальчике, который кричал: «волки!»?       Ты – тот мальчик, Алина.       Она впервые оказалась в моём доме за год с тех пор, как я вернулся. Всё это время я держал своих знакомых подальше от этого места – ни к чему им знать, где я живу, как, в каких условиях. Немного любопытства, и моя деятельность вскроется, а мне этого так не хочется. В своём доме ведь нет смысла прятать что-то важное? Вернее, в доме, который я арендую у владельца. И тем не менее. Временно стройка его прекратилась, потому внутренний двор по-прежнему был наполнен горами гравия, песка, мешками с цементом на деревянным поддонах, блоками уличной плитки и прочим. Мне не нужен был двор, лишь дом с гаражом в нулевом уровне и нормальным подъездом. С налаженной системой коммуникаций, подачи и отведения воды, электричеством и ещё парой штук инженерных коммуникаций. И без строителей во дворе, разумеется.       Лишние глаза и уши только мешают мне.        - Ты здесь живёшь? – она неловко озиралась по сторонам, укутанная по уши в плед, и вяло семенила ступнями в колготках и носочках для дополнительного тепла.        - Не располагайся и, как дома, себя тоже не чувствуй, - коротко отрезал я, включая свет в своей спальне, вешая куртку на спинку стула. Сил помещать её на вешалку в шкаф не было совсем – Романова полностью меня лишила сна и выпила оставшуюся энергию с прошлого дня.       Ты, как всегда, невероятна, Аль.       Прислонившись затылком к стене, мне так хотелось избавиться от докучливых мыслей, проносившихся в голове её голосом. Они наседали на меня, словно стая разъярённых, голодных ворон.       «Я как не в себе была».       «Ничего не помню».       «Ни как попала туда, ни что было, ни кто это было».       «Я не знаю, что на меня нашло».       «Кир, пожалуйста, забери меня».       «Я ничего не помню».        - Можешь принять душ и спать на диване, - не показываясь ей на глаза, громко вещал из своей комнаты. - С утра уйди до того, как я проснусь. Видеть тебя не хочу.       Она знала мой тон и понимала, что я не просто раздражён, а готов испытывать гнев по отношению к ней. Ей повезло не видеть меня в ярости, а лишь догадываться, какими могут быть последствия. С учётом того, что я творил, что говорил ей до расставания и после встречи – эта глупышка должна иметь представление, в кого я превратился.       Я не плохиш.       Я не дьявол.       Я человек, у которого не всё в порядке с головой, и скрываю это от окружающих, ведь иначе они станут интересоваться мной. Каково же будет их разочарование, когда попытки выведать обо мне что-то личное и важное не увенчаются успехом. Моя семья даже войск, где я служил, найти не может, используя все самые серьёзные связи, на которые способен Макс. Интересно, да?       Потом ведь окажется, что никакого Набатова Кирилла и не служило никогда.       Ни в пределах этой страны, ни за её пределами.       Так, где же служил Набатов Кирилл?       Утром следующего дня она ушла тихо и бесследно из моего дома, как я и сказал. Без записки и сообщения. Готовя себе завтрак, уминая его, читая новости и проглядывая почту, я не мог забыть её слов.       В воздухе не осталось аромата её парфюма, а сложенное одеяло, в котором она ночью входила в дом, даже и не сохранило памяти о гостье.       Ему ведь всё равно, одеялу.       Меня донимали мысли: а что, если она не врёт. Если она лишилась памяти, при этом, не употребив ничего? С утра она пойдёт сдавать анализы на токсины, и через три дня будут готовы результаты. Если ей ничего не подсыпали и не вкалывали, то что же с ней случилось? Есть ли вероятность, что с ней случилось то же, что и со мной?       Теряешь память, находишься в неизвестном месте, не помнишь ни людей, ни время, ни обстоятельства – твоя память чиста, словно мытая мензурка. И всё, что ты можешь сделать, - идти дальше, делать вид, что всё так, как ты задумывал.       С ней случилось то же самое? Полное беспамятство и дезориентация.       Вещи и ощущения, которые никак нельзя объяснить, происходят с тобой, и ты чувствуешь себя бессильным.       Без объяснения.       Без логики.       Что же это за хрень такая?»       Устало потираю глаза. Даже очки не могут защитить их и придать большей выносливости. Не мешало бы поменьше сидеть за гаджетами и проводить время на улице. Плевать на людей, учёбу и работу – я же не доживу до своего хэпи энда, если буду так усердствовать. Уже за полночь, а завтра сдавать реферат, который бы ещё дописать не мешало. Нужно заняться им.       Главы, связана я с ними или нет, меня не так волновали. Спустя несколько ночей и крепких снов вся эта ситуация показалась мне абсурдной. Может, действительно не стоило уделять столько внимания этому совпадению? Мало ли, когда и что бывает неспроста, но со мной ведь не может такое случиться. Да и что именно случиться – тоже вопрос открытый. Лучше переживать о том, что действительно существует в пределах этой реальности. Например, обязательства.       С тех пор, как я выставила за дверь беспардонных соседей, атмосфера во дворе была не очень. На меня кидали странные взгляды, шептались и выкрикивали оскорбления или провокационные вопросы особо смелые личности. Но мне интересно, неужели у них один мозг на всех и он размером с семечко? С того момента, как за мной шлейфом вьётся слава бескультурной нахалки и хабалки, слышать в свой адрес подобное – да у меня иммунитет уже к таким вещам.       Кретины.       Обычные будни вернулись на места. Я снова ходила на улицу, ходила в люди и терпела их тупость. Снова слышала шепотки вокруг, иногда проклятья – я ведь такая пугающая Багрова. И фамилия у меня та ещё – грубая и простая, как и я сама. Могу и словом резануть, и пощёчину залепить. А если очень разозлить, то и кулаком приложить или ногой. Я никогда не стеснялась своих креативных бойцовских способностей – улица быстро воспитывает и быстро осаждает особо темпераментных наглецов.       Честно говоря, разменять третий десяток и слушать одно и то же надоедало. Если иногда мне и хотелось бы изменить своё амплуа, развеять все эти уклончивые стереотипы относительно своей нелюдимости и звериного оскала, то эти импульсы я подчиняла, но не укрощала полностью. Во мне тоже бурлит жизнь, цветут цветы, и пахнет весной. Уверена, какой-то такой же импульс заставит меня измениться и вернуться на другой путь, адекватный, простой и правильный, которому бы я следовала сейчас, не узнай об отце. Тогда мною бы гордилась мама и втайне не шипела на моё проглядывающееся бойкое прошлое.       Под конец недели я перестала думать о том, что произошло со мной недавно. Ссылаясь на какой-то сбой в голове, я пыталась жить, не вникая в связь с тем миром. На время я отложила «Близнецов» недочитанными и пустила на самотёк какие-то и без того неподвластные мне течения. Лерка занималась своим проектом, готовилась к кастингу и проводила свободное время, просматривая учебно-ознакомительные ролики в ютубе. Число каналов, на которые она подписывалась, росло в арифметической прогрессии – она ведь выбирала качественный продукт. И ещё на курсы собиралась записаться.       Чувствовала ли я, что подругу теряю?       Нет.       Я хотела остудить все свои чувства и снизить восприимчивость как таковую по возможности. Это дало бы мне львиное преимущество перед всеми людьми: на учёбе, работе, в общественном транспорте – везде я чувствовала бы себя в выигрыше.       Поэтому для меня так незнакомо было ощутить себя причастной к событиям, целиком от меня не зависящим.       Сегодня уже пятница, а никаких отрывков глав я не получала. Даже общий чат сотрудников молчаливо опустился в диалогах. В последнее время мне совсем нечего делать – пришлось к начальнице обратиться за дополнительным заданием. С трудом удалось уговорить её на продолжение работы с предыдущим проектом.       «Но молись, чтобы я не получила на тебя жалобу от того человека», - угрожала она мне. Дело глупое, конечно, ведь я качественно выполняю свою задачу, но ладно.       Команда, кстати, состояла из четырёх человек. Вернее, в чате состояло четверо: три обычных редактора (я в их числе) и главный редактор. Редакторша. Судя по профилю, очень педантичная женщина, молодая, не замужем. И, насколько я поняла, весьма приближённая к автору.       Если это команда «Четыреста четыре», но как-то скупо выглядит она для такой таинственной личности. Но что ещё более примечательно, что работают они не в офисе, а по домам. Может, поэтому об авторе ничего не известно – его ведь никто и не видел, наверное.       Всё дело в том, как вы ведёте себя при опозданиях. Куда бы то ни было и по каким бы то ни было причинам. Если вам хочется выставить себя дураком, то и стараться особо не надо. Если вы перед кем-то ответственны, то тоже особо стараться не нужно, если не хотите показаться компетентным. Повторяю, дело в вас.       То есть в нас самих.       Хотела ли я быть воспринятой коллективом «Близнецов», особенно если учесть, что книгу-то эту я не читала до недавнего момента (пока Лерка оскомину на языке не набила, рассказывая мне о распрекрасном Максе)?       Противоречиво.       Это правда, что по нему сходили с ума многие читательницы. Он вызывал доверие, этот Максим. В нём было то, что нельзя не любить.       Солнце мягкими лучами распылялось по комнате. Силуэты и образы ночного видения рассеивались под этими приятными и прохладными касаниями апрельского утреннего сияния.       Я чувствовала себя в своей комнате, такой наполненной природной гармонией. В ней, насыщенной и концентрированной, не было ничего противоестественного и инородного, чего-то, чего стоило бы испугаться и опасаться. Возможно, это то умиротворение, к которому я стремилась? Моя обстановка, моя обитель и очаг – он полон моей энергии, полон необходимых составляющих, которые позволяют мне врать.       Ты лжец, Багрова.       Как можно забыть то, что произошло? Как можно забыть тот тяжёлый внимательный взгляд? «Взгляд, который обременял ответственностью даже без слов. Взгляд, от которого свинцом наливались органы дыхания. И в трахее что-то беспощадно трепыхалось, словно пойманная рыба в ожидании своей последней участи».       Я действительно вру. Делаю вид, что всё в порядке. Меня волнуют обязанности?       Ещё одно враньё.       Словно раскалённой кочергой меня приложили, оставив клеймо. Я чувствую, как петля на моей шее затягивается с каждым разом, стоит подумать об этом странном совпадении - надо же, теперь я это называю так.       Какая ирония, Багрова. Какой цинизм.       «Вера-Вера, где же ты прячешься?»       Чёрт, как же я могу игнорировать тебя, если твои слова в голове звучат твоим же голосом?       Без умие.       Прохладный ветер обдал моё лицо пылью и запахом выхлопов. В такую погоду, изрядно испортившуюся за последние пару дней, никто не высовывал нос из дома без надобности, что, безусловно, играло мне на руку. Не слышать и не видеть соседей, лишь чувствовать редкие прожигающие интересом взгляды спиной – не такое большое наказание и не такая обременяющая обуза. В отличие от них, я тепло одевалась и спокойно блуждала по улице. Сейчас мне не хватало чего-то седативного: жизнь слишком непостоянно била из меня ключом. Очередной всплеск понимания и эгоцентричности мог закончиться плачевно.       Квартал за кварталом, я шла, с нескрываемым интересом разглядывая окружающий мир: магазинчики, кутающихся в свои куртки и пальто обычных людей, машины, проезжающие пару метров и вновь намертво замирающие в пробке. Вызывает неизгладимое ощущение текучести жизни, не только моей, но и чужой.       Почему они идут туда, куда идут? Едут туда, куда едут? Почему заходят и выходят из этих дверей? Что ими движет и чем движут они? Какой целью задаются и кого преследуют? От кого скрываются и что прячут внутри?       Вопросы, которые появляются сами собой, исчезают так же внезапно.       Ноги привели меня к большой районной больнице неподалёку, огромному кварталу с прилежащей развитой парковой территорией. С противоположной стороны примыкал небольшой островок леса, где можно было увидеть белок. Иногда я любила ходить туда в прохладную погоду и наблюдать за ними: чувствуя, что человек не покажется в такой холод, они выползали из своих укрытий и дурачились. Иначе их игры никак не назовёшь. Вот в такие моменты я любила наблюдать за ними: один человек – не угроза ведь. Животные не видели моего звериного нутра, зато ощущали человеческую сущность, поэтому, в отличие от людей, не боялись меня, но вели себя настороженно.       Телефон завибрировал в кармане куртки прямо под самой ладонью, и я нехотя достала его из кармана замёрзшими пальцами. Несмотря на то, что с минуту они были в тепле недр куртки, всё равно не согрелись. Покрасневшие, они разблокировали экран, и взгляд вцепился в сообщение:       «Когда они обнаружат его тело, он будет с уликами на руках».       Тело?       Улики?       Обнаружат?       О чём речь?       Я гуляю не больше часа. И что могло стрястись в чате за это время, чтобы вот такими фразами раскидываться.       Паника охватила меня внезапно. Дымчатый шифон испуга искажался на лице, пока в глазах искажалась реальность тонкой слёзной пленкой.       Смахнув наваждение, я пролистала дрожащими от порывистого ветра пальцами диалог вверх. Не так уж много я и пропустила – им достаточно было пары троек реплик, чтобы выложить сюжетный поворот, от которого у меня свернуло кишки. Все внутренности, подверженные испугу и переживаниям, что совсем не в моём стиле, вот-вот, как сумасшедшие, откликнутся на эту угрозу. В носу что-то протяжно щипало, словно перед чихом, и в глаз попала какая-то соринка из поднятого порывом сброда мусора и пыли. Я моргала долго и часто, чувствуя полное бессилие – как ни крутись вокруг своей оси, но единственное средство от мусора в глазах – это моргание.       Ветер усиливался и переходил в стадию порывистой, несносной стихии. Даже пакеты вихреобразно летали по спирали, приклеиваясь то к прохожему, то к транспорту. Ввысь взметалось всё, что плохо лежало и было достаточно лёгким на подъём. Такой ветер обычно предшествует дождю, но никаких грозовых туч не было – сплошное бело-серое месиво с беспроглядным солнечным сиянием, как зимой.       Экран телефона погас, и пришлось снова разблокировать его. Я свернула на тротуар, примыкающий к трассе, чтобы ветер дул в спину – тогда мне не так хотелось стучать зубами, спрятать телефон и руки в карман и просто зайти в какой-то магазинчик погреться. Но инстинкт пересилил: я уставилась глазами в начало диалога:       «Главная: Нужны результаты баллистики. Найдите какой-то анализ.       Редактор 1: Какое оружие ищем?       Главная: СВД.       Редактор 1: Почему не М24? Мы же договаривались, что снайпер с неё стрелять будет».       Пока я гуляла, в момент моего отсутствия начался этот диалог. Найти ему объяснения я не могла. Почему идёт смена оружия и когда они продумывали такие детали, которые не указывались в работе ранее? Мне стало интересно, всегда ли команда продумывает такие мелочи. Но, похоже, работа под крылом «Четыреста четыре» всё-таки идёт. Может, глава выйдет по старым срокам в воскресенье и сотрётся это немыслимое происшествие? Может, закончится эта нелепица?       Телефон снова завибрировал, и мне пришлось читать дальше, чтобы вникнуть в диалог, который продолжался на несколько реплик впереди. Я должна быть в курсе, чтобы… не знаю, с какой целью меня так в дрожь бросает, и боюсь чего, тоже не знаю.       «Главная: Нужно подменить данные и избавиться от пули.       Редактор 1: Пустим Кирилла по ложному следу?       Главная: Не его. Полицию».       Зачем? Зачем подменять данные? И разговор шёл о двух видах винтовок, точно. Но зачем менять оружие, менять данные?       Дело только в Кирилле? Ах да, он же служил. Думаю, хочет разобраться в покушении на себя. Точно, такой человек точно не оставит в покое тех, кто решил раскрыть пасть на него. Это так глупо, что даже смешно. Единственное, что не вписывается в картину, - это полиция.       Зачем полицию вести по ложному следу, а Кирилла – по основному? Какой в этом смысл?       Минуту, Кирилл вроде бы не заявлял в полицию, что на него велась охота, что он пострадал. Он ведь даже в больницу не обращался, ведь так? Он сам достал пулю и обработал себя. Уверена, кто-то его зашил даже, если сам не такой мастер накладывать швы. Но если никакое госучреждение не в курсе о нападении на него… Тогда что происходит вообще?       Что «Четыреста четыре» хочет сделать с Кириллом?       «Главная: Когда они обнаружат его тело, он будет с уликами на руках».       Тело?       Улики?       Обнаружат?       «Четыреста четыре» хочет его подставить, выставить преступником, загнать в угол и сделать так, чтобы оправдать его нельзя было никак, потому что самое главное – презумпция невиновности – не сработает с мёртвым подозреваемым.        «Редактор 1: Тело? Он умрёт?       Главная: Шеф решил его подставить.       Главная: Посмертно».       Так вот оно что. Подставить Кирилла, когда он является жертвой, сделать так, чтобы от него не осталось ничего – в этом его план?       Но почему? Я не понимаю. Почему только что выживший Кирилл должен умереть? Что за чертовщина творится? Что в голове у «Четыреста четыре»? К чему эти покушения?       Я не понимаю, зачем это делать.       Какой в этом смысл? В чём логика?       И есть ли она вообще, эта логика, в этом произведении?       Ветер протяжно завывал и буквально заставлял, подталкивал меня в спину уходить подальше от больницы. Уши жутко покраснели, и пришлось накинуть капюшон. Маленькая отдушина для них. Потоки воздуха пробирались под одежду, вызывая озноб. Пока в моей груди разгоралось бунтарское начало на основе сомнений и непонимания, моё физическое тело до костей замерзало. Слишком холодно, чтобы печатать что-то, но смолчать я тоже не могу. Я должна понять причину, потому что я видела Кирилла своими глазами.       Диалог после той реплики остановился, и я восприняла это за приглашение к беседе.       «Редактор 3: Зачем 404 убивать близнецов? К чему эти покушения?»       Обновляя входящие сообщения каждые десять секунд, чувствовала, как внутри накручивается ещё больший ком сомнений. Нечистое и странное, что влекло меня, что отталкивало, что маячило на горизонте, вновь показывало свой ядовитый оскал, и этому яду я уже не могла противиться. Я ведь вгрызлась, влезла в эту стихию, значит, на периферии не останусь.       Только не я.       «Главная: Ты сейчас лезешь в работу шефа?»       Её голос набатом звучал в голове, словно приговор моему любопытству, и приглашение на тайную вечерю.       «Редактор 3: Нет, но это странно. Зачем им умирать, хотя они жертвы?       Редактор 3: Все читатели хотят, чтобы Макс обрёл счастье, стал достойным прокурором. Кир должен отомстить за смерть отца всем и найти того, кто покушается на него. Мать и вся семья – понять, какую тяжёлую ношу пришлось нести ему самому».       Слова Лерки звучали в ушах её голосом:        - Все думали, что после возвращения Кирилла начнётся экшн, наконец. А там новая героиня появилась.       Её возмущение с оттенком безответного вопроса буквально изматывало моё нутро, ведь я знаю, кто эта новая героиня. Какой бы бред ни несла подруге тогда в трубку, она вряд ли восприняла всерьёз. И лучше бы ей пока не знать, что эту новую героиню она знает дольше, чем остальных, даже главных, персонажей.        - Некоторые думали, он отомстит за отца, расскажет всё матери и брату. Но что он делает в итоге? – обида сквозила в интонациях нескрываемая. – А многие, и я в том числе, считали, что он будет палки в колёса Максу вставлять и Алине. А он играет в лихое благородство, чем бесит ещё больше. Он ведь негативный персонаж! Враг нашего Максима, хоть и брат ему…       И она снова заходилась в сладострастной любви к одному близнецу и нелепой, отверженной неприязни к другому. Никак не могла найти объяснения этим её категоричным мотивам, сформировавшимся ещё в первом десятке глав. Но у меня не было прав осуждать её за это, ведь я сама была восхищена идеальностью Максима и несовершенством Кира.       Однако у идеальных людей такие же идеальные скелеты в шкафу.       Об этом я как-то позабыла.       «Редактор 3: Но внезапно направление работы меняется. Так зачем им умирать, оставляя свои жизни незавершёнными?»       Разгорячённая столько печатать с яростью и гневом, с возмущением и непониманием, я даже не замечала, что происходит вокруг меня. Усевшись на лавочке остановки для общественного транспорта, я покачивала ногой в такт собственной дрожи, но не обращала на это внимания. Выложить главной редакторше возникающие яркие силуэты мыслей – вот, что сейчас важно.       «Главная: А кто решил, что они должны достигнуть своих целей прежде, чем умереть?»       В смысле? Это ведь…       «Редактор 3: Это нелогично».       Все события до этих пор я ещё могла как-то увязать. Найти общий мотив, увидеть причинно-следственную связь, соединить незнакомые объекты на каких-то основаниях, но это переходит все границы.       Совершенно не вяжется.       Никак.       «Редактор 3: Они и так с трудом избежали смерти. Зачем снова пытаться их убить? Или зачем было спасать в последний момент?»       Эта мысль донимала меня и не давала спокойно закрыть диалог и забыть об этом рабочем моменте. Всё, что я хотела сейчас, это немного физического тепла, чтобы согреться. Но если я сейчас выйду из диалога, если я закрою глаза на непонимание и, возможно, несправедливость, смогу ли я просто так забыть, какими реальными были близнецы?       «Главная: Так зачем ты это сделала?»       Маршрутка невозмутимо проскрипела передо мной, и я нервно оторвала взгляд от экрана. Мне и так холодно, но озноб таки смог пробить меня ещё сильнее. Скрючиваясь, прижимаясь грудью к коленям, всем телом я чувствовала чрезмерное сердцебиение. Оно гулко отдавалось в ушах, но всё, что я слышала – это скрип уже остановившейся маршрутки, как тогда, скрип колёс, невозмутимый и смертоносный.       С него ведь всё началось, правда? Тогда почему со мной продолжаются такие знаковые вещи? Вещи, которые я не могу игнорировать. Вещи, которые я замечаю и которые, возможно, не хочу игнорировать.       Что, чёрт возьми, происходит?       «Редактор 3: Что вы имеете в виду?       Редактор 3: Что я сделала?»       Она знает? Она всё знает, ведь так?       Эта редакторша, приближённая к автору, всё знает обо мне? Именно поэтому она искала меня?       Потому что я появилась в книге?       «Главная: Занимайся своими делами и не лезь в чужую работу.       Редактор 3: Под «сделала» вы имеете в виду «спасла Максима»?»       Я не сдамся.       Вы сами написали это и стёрли.       Вы стёрли своё сообщение! Удалили его из переписки, оставив непонятный немой вопрос: откуда вы узнали обо мне?       «Главная: О чём ты говоришь?»       Не стройте из себя дуру.       «Редактор 3: Вы же знаете.       Редактор 3: Знаете, я уверена.       Редактор 3: Вы знаете, что я спасла его.       Редактор 3: Максима.       Редактор 3: 404 не писал эту сцену».       Она молчала, но мои сообщения были прочитаны. Я уверена, автор уже в курсе моей истерики. Если так, то им ничего не останется, кроме как отстранить меня.       «Главная: В этот раз обойдёмся без твоей помощи. Лучше отдохни.       Редактор 3: Разве вы не поэтому взяли меня в команду? Иначе откуда вам известен мой номер телефона и место жительства?       Редактор 3: Откуда вы знали, в чём я была тогда и где я была? Место происшествия – то же самое место, где я находилась в тот момент».       Номер телефона, который я написала только Кириллу. Одежда, в которой я выходила на улицу. И место, где случилась авария. Всё это нельзя игнорировать, потому что три случайности одновременно немедленно превращаются в закономерность.       Вещи, которые ты не понимаешь, рано или поздно познаются. Ты начинаешь осознавать, соотносить данные и вникать в то, во что раньше и не смог бы вникнуть. Немного внимания и усердия, и ты обретёшь ключ к задаче. Разгадку, которую жаждешь получить, обязательно получишь, стоит лишь не отпускать эту мысль. Детали создают обстоятельства. Обстоятельства создают поступки. Поступки создают людей.       Но кто создал Макса и Кира?       «Редактор 3: Вы знаете, да?       Редактор 3: Вы ведь знаете, что они живые.       Редактор 3: Я до сих пор помню, какими тёплыми были их руки. У меня мурашки по телу от воспоминаний, как Кир смотрел на меня.       Редактор 3: Он ведь живой. Но как? Как он может быть живым? Это же бред.       Редактор 3: Как они могут быть живыми?»       Ветер давно скинул капюшон, но это волновало меня меньше всего. Хлёстко печатая мысль за мыслью, я снова опрокинулась в полную дезориентацию. Однако сейчас мой топографический кретинизм совершенно не важен.       Её сообщение было громом средь ясного неба, но как-то удивительно удачно объясняло всё, что происходит:       «Поэтому они и должны умереть».       Волна жара от кончиков волос до кончиков пальцев ступней прошлась за долю секунды, и мне стало ещё холоднее, чем было.       Они не должны умереть, не должны.       Я не позволю этому случиться. Если смогу, то сделаю всё, что в моих силах, чтобы они выжили.       Они живые, а значит это всё – не более чем:       «Убийство».       Я послала ей сообщение, зная, что за моё инакомыслие можно схлопотать. Но позволить убить живых людей я не могу. Не важно, где они живут, кто они такие и как вообще появились, Кирилл и Максим – живые люди.       Я должна хоть что-то сделать, чтобы остановить «Четыреста четыре». Остановить это хладнокровное убийство, предательство и подставу, потому что, если не я, сделать это будет некому.       Скрип маршрутки снова отвлёк меня. Такая же жёлтая, такая же набитая людьми, с таким же номером, похожая на ту, что уже отвлекала меня пару минут назад.       Просто похожая или та же самая?       Поднявшись на ноги, я выглянула на улицу из-за стенок остановки. Вместо ветра и колоссального холода сейчас было гораздо теплее, пусть и без солнца. Как и прежде, я была у остановки неподалёку от больницы. И, как и прежде, я снова не заметила границ.       Я снова в другом мире?       Водитель маршрутки на меня ожидающе смотрел, но заходить я не собиралась. Всё равно не знаю, куда она едет ни в одном из миров.       Почему я снова здесь?       И как я попала сюда опять?       Сирена раздалась внезапно, сильно испугав меня. Вылетевшая машина скорой помощи так и не привела меня в чувства. Я не понимала механизм перехода и зациклилась на нём вместо того, чтобы узреть причину.       Телефон не вибрировал, хотя после моей реплики должен был разорваться от угроз, сомнений и подозрений со стороны главной редакторши. Но, наверное, в этом мире он был бесполезным. Без существующих данных, без аккаунта, без номера телефона – пожалуй, в этом мире ни по каким базам меня не существует.       По этой причине мне нельзя дозвониться. Мои страницы в социальных сетях недоступны. На меня нельзя найти никаких документов. Ни паспорта, ни свидетельства о рождении, ни идентификационного кода. Свидетельства о полном среднем и высшем образовании, грамоты, благодарности, студенческий и проездные билеты – всё это здесь не действует. И если нет никаких документов на Веру Багрову, значит, я не могу доказать, что Вера Багрова - это я.       Я не могу подтвердить свою личность.       Полиция и Кирилл – они ведь мне не поверят мне на слово, да?       Редакторша сказала, что его должны подставить. И что-то говорилось о результатах баллистической экспертизы. Это ведь по гильзам делается, верно?       Он полез на ту вышку, откуда стрелял снайпер? Только там могут остаться гильзы от пуль, которые предназначались ему, Кириллу. Не станет же он у отмостки высотки искать их с увеличительным стеклом, верно?       Но это однозначно произойдёт там. Пойманный на горячем. «С уликами», - как и сказала редакторша.       Они хотят подставить его.       Меня до сих пор пробирал холод настоящего мира, мира, которому я принадлежу, но теперь мне понятно, зачем перенеслась сюда. Сама ведь просила, обещала спасти их обоих: похоже, я их мессия.       Но если полетела скорая, то это знак. Значит, он сейчас там и позволить ему умереть так подло я не могу и не буду.       Позволить лежать убитым, позволить опустить руки и не добиться цели, как бы ни порицала за неё, какой бы ужасающей она ни была, позволить врачам изуродовать тело, чтобы скрыть недавнее пулевое ранение и сделать из жертвы преступника – не могу.       Те кварталы, что я брела в своём мире пешком, прогулочным неспешным шагом, теперь преодолевались одиноким сплошным забегом. Пусть не в кроссовках, как в прошлый раз, и не в спортивных штанах, я по-прежнему была в куртке, джинсах и ботинках, достаточно удобных для бега. Я ведь выходила на прогулку. Мешали только светофоры и водители машин, норовя сбить меня, нарушающую порядок.       В любой другой момент мой отпуск в больничке с парой-тройкой переломов, возможно, был бы на руку, но не сейчас: сейчас я должна успеть.       Эта крамольная мысль расходилась эхом во всём теле, заставляя работать каждую мышцу на износ. Времени катастрофически не хватало, потому что я не быстрее машины, но и стоять на светофорах – потеря слишком ценного времени, когда на кону секунды жизни другого человека. Мне нужна была другая единица передвижения, кроме своих двоих, но таковой не нашлось в арсенале.       Его шевелюра выделялась на фоне блеклых цветов городской застройки. Он был ещё далеко: ловкая, аккуратная походка не привлекала внимания у обычных людей, но я видела его.       Выработанная осанка, хищный скрытый взгляд, уравновешенная стать – этот Кирилл выглядел точно так же, каким я его представляла при прочтении. Даже в самой неприглядной одежде, его нельзя не заметить. С такой внешностью и исписанным телом, как он умудряется скрываться в толпе? Это талант, надо признать, и позволить такому таланту бесполезно сдохнуть я не могу.       Шестиполосную магистраль с бурным движением мне точно не пересечь одним махом. Это билет в один конец. Тогда здесь будет два трупа, и машине скорой помощи действительно понадобится подмога. Думаю, сейчас они объезжают огромную пробку, потому задерживаются. Или у них есть уведомление, что к такому-то времени будет найдено тело. Слегка отдаёт криминалом, не правда ли? И кумовством, безусловно. Потом приедет полиция и то, что от меня останется, будет пропущено через базу. Не найдя там никаких следов, пропустят через гражданскую базу, и снова никаких соответствий.       Ни имени, ни даты рождения, ни места жительства, ни телефона, ни фотографии – ни единого совпадения.       Я призрак в вашем мире, поэтому я не могу умереть так просто.       Я бежала так сильно, не чувствуя никакой боли. Боль сейчас была чем-то запредельным и недостижимым, словно мои органы чувств тоже работали на скорость, а не по своему прямому назначению. Ни лёгкие, ни сердце, ни колющий бок – я не чувствовала своего тела вовсе.       Кирилл вышел на тротуар, прилегающий к магистрали, и теперь я могла видеть каждое его движение, не скованное никакими перекрывающими его фигурами прохожих. Он наверняка пойдёт в подземный переход, чтоб скрыться от уличных видеокамер и видеорегистраторов. Взгляд медленно сдвинулся с противоположного входа в подземный переход и перешёл на вход с моей стороны тротуара, пока отсчитывались последние тридцать секунд зелёного света для транспорта.       Перекрыт.       Вход с моей стороны в подземку перекрыт. Люди обходят его стороной и толпятся возле меня, сетуя на странности ремонтников.       Как я раньше не заметила?       Безопасное для Кирилла место без видеонаблюдения является местом идеального убийства без свидетелей. А шум магистрали заглушит и сотрёт остальные следы.       Это ловушка, тупик, билет в один конец, как я и сказала.       Это Кирилл.       Я должна успеть. Он совсем рядом уже. Если он опустится, то я не смогу ему помочь никак.       Я не успею.       В таком шуме выстрела даже не будет слышно.       Я должна успеть.       Кирилл, не смей.       Остановите его кто-нибудь.       Ну, же!       Нет, не смей заходить туда!       Я летела так быстро, что не замечала вокруг ничего. Ни сигналящих машин, мимо капотов которых проскальзывала, ни людей, которых задевала руками, ни стоящих на остановке возле перехода пассажиров. Зуб даю, их недоумённые взгляды наверняка запечатлеют моё лицо в памяти, и одному Богу известно, насколько долго они будут его хранить. Мне понадобится чудо, чтобы нигде не засветиться. Но всё это в одночасье перестало иметь важность, кроме жизни Кира: он уже опускался по ступеням.       Я бы рвала волосы на голове, будь у меня хоть секунда спокойная. Но у меня её не было, и всё, что я могла сделать, это лететь стремглав на перехват цели.       Не вздумай ускориться при спуске. Дай мне шанс перехватить тебя, Кир.       Не смей опускаться больше.       Замри.       Не двигайся.       Замри, чёрт возьми.       Проклятый ублюдок.       Не смей заходить туда!        - Не смей!       Я схватила его за руку и с силой дёрнула на себя, заставив подняться на пару ступеней выше. Перескакивая через несколько из них в попытке ухватить цель, я не боялась ни ногу подвернуть, ни упасть и кубарем вниз полететь, увлекая за собой и его - я не боялась ничего.       Единственное, чего я действительно боялась, - это не успеть.       Недовольный взгляд – всё, чего я удостоилась в качестве благодарности за спасение. Он нервно поглядывал на сцепленные поверх его предплечья пальцы, и его лицо подрагивало. Прикосновений, похоже, этот грубиян совсем не любит.       Я по-прежнему сжимала его предплечье, с возбуждённой яростью глядя ему в глаза. Пусть он и не догадывался, от какой опасности я его спасла, но простить подобную лихую выходку так беспечно опускаться в непроглядную подземку оказалось сложно. С каждым мигом лицо Кира вытягивалось и приобретало знакомые черты лица, пока взгляд снова не стал тем тяжёлым, свинцовым, которого я удостоилась в боковом зеркале машины скорой помощи и который заставлял меня задыхаться.       Помимо работающих на пределе лёгких, гулко стучащего сердца и ритмично сжимающихся мышц, Кир испытывал меня по-своему, в присущей только ему одному манере тщедушного, наглого и беспощадного издевательства.       Каждая клетка моей кожи, каждый нейрон отзывался на это испытание с вызовом и поражением.        - Кто это тут у нас? - его не менее садистская ухмылка искажала едва заметные шрамы на лице, делая ужасающим и опасным.       Его действительно стоило бы опасаться, Кирилла.       И что было в моей голове, когда я решила спасти его шкуру? Он мне ведь и «спасибо» не скажет. Почему я считала иначе? Хотя думала ли я вообще о благодарности? Мнение Кирилла, признаться, даже в расчёт не было взято. Лишь моя эгоистичная жажда быть справедливой и честной перед своей совестью – и когда это я стала такой правильной?       Но сейчас меня волновало другое: движение машин восстановилось, и привычный уличный шум уже разряжал обстановку, пока кто-то заряжал винтовку.       Один выход на свет, одно дуло ствола, и здесь будет два трупа. На один больше. Как свидетеля.       Молниеносно закрыв ему рот рукой, с силой вдавливая ладонь в губы, я вглядывалась в ещё освещённую площадку перехода за его спиной, силясь увидеть круглое дуло. Надо полагать, прятаться шпионы эти умеют хорошо, чтобы даже у Кирилла, отслужившего в армии, не было подозрений раньше выстрела.       Он узнал меня. И мой жест его снова удивил.       Держу пари, он злится на меня, но ждёт чего-то выдающегося, что объяснит подобное поведение.        - Убираемся отсюда, - я по-прежнему смотрю поверх его плеча назад, - тихо.       Он сжимает губы, продолжая не спускать с меня глаз.       Он догадался.       Кир догадался, что я что-то знаю.       Опустив руку, поднимаюсь наверх, бросая аккуратные взгляды на людей и машины вокруг. Не думаю, что наблюдатели вышли попить кофе или зашли в подземку всей гурьбой. Это было бы крайне глупо. Уверена, они всё видят и контролируют каждый наш шаг. По крайней мере, это логично.       Но это же мир без логики. Мир «Четыреста четыре».       Я не знаю, чего ожидать.       Кирилл идёт следом, и его взгляд прожигает мою макушку сквозь накинутый наспех капюшон. Ещё не хватало запечатлеть моё лицо и стать целью этих киллеров, кем бы они ни были. Не слыша шагов молчаливого пациента, мне достаточно было ощущать этот взгляд – его единственное преимущество в самой своей сути.       Мы свернули в противоположную маленькую улочку, ведущую вниз по склону к слегка заброшенной стройке и череде гаражных кооперативов. Спрятаться здесь негде. Ровный проулок, почти без выступов и открытых двориков, без зелени – мы словно на ладони, если за нами последуют.       Благо, пока этого не случилось.        - Тебе придётся очень многое мне объяснить, - Кир поравнялся со мной и перенял мой темп ходьбы.        - Конечно, - безапелляционно поддакнула я, - только когда мы оба будем в безопасности.       Обернувшись назад, я не увидела ничего и никого подозрительного. Правда, радоваться этому не спешила. Отсутствие слежки – не значит, что она действительно отсутствует. И не значит, что она будет отсутствовать спустя мгновение. В этом мире нет правил, кроме желания автора. Сама эта мысль заставляет меня бояться того, к чему может привести моё инакомыслие. Правда, у меня есть преимущество – меня не существует в этом мире, как бы ни хотел «Четыреста четыре» мне воздать по заслугам. Я ведь второй раз спасаю главного героя, которому он пророчил скорейшую кончину. И в этой бреши собственной гонки за справедливостью, я становлюсь уязвимой во время таких вот эпизодических заскоков.        - Ты снова спасительницей себя возомнила? – невозможная сущность Кирилла вылезла, наконец, наружу.        - А ты снова засранцем себя возомнил? – мало того, что я ему «тыкаю», так ещё и оскорбляю. – Я только что твою шкуру спасла. Немного любезности не помешало бы.       И учу манерам – он меня четвертовать за это должен.       Кирилл, грубый, безжалостный и циничный, будучи старше меня, не стал бы терпеть подобное. Будь я им, я бы точно не стала. Но эта не дюжая смелость во мне, бурлящая под влиянием выделенного адреналина, совсем непокорна. Словно я в самой своей лучшей форме во время бега, в момент строптивого нрава и буйства стихии внутри, раздираемая не сомнениями о реальностях, а ведомая внутренним чутьём к истокам чужеродной истины.        - Ты солгала мне, - его голос разрезает слух скрытым негодованием, а лёгкий шелест ветра - холодом и надменностью. – С какой стати я должен любезничать с тобой?        - Я спасла тебе жизнь, - резонно отвечаю, не удосуживаясь одарить его ответным взглядом хотя бы раз.        - Это ты так считаешь, - сердито отчеканивает он и хватает меня за плечо, заставляя остановиться и, наконец, взглянуть ему в глаза, - но я тебя об этом не просил.        - Если бы я не сделала этого, - отвечаю ему соответствующей манерой, сощуривая презрительно глаза, - тебя бы обвинили в преступлении, которого ты не совершал.       Он не отводит свой фирменный, несносный взгляд, наполненный свинцовой, лживой оттепелью и сатиричной убийственностью.       Я отвечаю, нахожу силы выдержать перестрелку и не сдаться.       Атмосфера, накалившаяся между нами, буквально трещит по швам зарядом молнии. Всё тело постепенно щиплет мелкими покалываниями. Хочется чесаться, расчесать себя до крови, чтобы вывести из организма странные субстанции, копошащиеся в твоей крови, словно паразиты. Или вылезти из своей грешной шкуры, чтобы покончить с этим непонятным ощущением.       Это всё Кир, он наседает, давит и хочет расколоть меня.       Он испытывает.       Он хочет правды, сказать которую я не могу.       Он хочет возмездия, а ещё он зол, потому что не имеет понятия о происходящем.       Ты не одинок, Кир, но, правда, я всё равно знаю чуточку больше. Уж прости.        - Тебя бы обвинили в преступлении, которого ты не совершал! - повторяю, чтобы вновь увидеть горящий импульс противоречия и борьбы в его зрачках. - Посмертно.       Они сужаются ещё сильнее до микроскопической точки, и я понимаю, что передо мной его бешенство в первозданном виде.       За две встречи мне удалось довести Кира от чувства нелепой благодарности за спасение брата до ярко выраженного неистового фанатизма.       Намертво сцепившись взглядами, я чувствовала дикую ломку во всём теле, словно способность двигаться нарушена. Мой опорно-двигательный аппарат не слушался. Если бы я хотела уйти, скрыться от этой истинной яри, не смогла бы даже пальцем шевельнуть. Мне пришлось стоять и остервенело отвечать на взгляд Кирилла, полностью обезоруженная, обессиленная, лишь с правдой в сознании.       Леденеющие пальцы и разгорячённые щёки – Кирилл буквально измывался взглядом надо мной, заставляя совмещать в себе стужу и полымя. Отрывистое дыхание и пустой разум - даже если бы он мог проникать в мои мысли, ему бы не удалось застать ни одну.       Я не скажу тебе правду ни за что.       Проезжавшая позади него машина, редкая в этом проулке, двигалась медленно, как при раскадровке, и с каждым кадром её перемещения на боковых стеклах появлялось всё больше чернильных букв, совершенно неуместных и оттого привлекающих внимание.       Полная фраза вынырнула уже из-за силуэта Кира. Прерванный взгляд и испуг на моём лице – Кирилл торжествует двойную победу, ведь он выиграл схватку и поймал меня за хвост. Но причину ему не поймать, ведь увидеть фразу на стёклах не мог даже в отражении моих зрачков:       «Продолжение следует», потому что я сбежала.       Уже знакомая сирена скорой помощи дико завопила совсем неподалёку от нас. На шестиполосной магистрали, откуда мы только что ушли. Машина, наконец, преодолела огромную «послерабочую» пробку по объездной и доехала до места преступления. Это, видимо, по его душу, заранее предупреждённые службы слетелись. Вот только информация поставлена не очень: они не в курсе, что вместо трупа там пустота.       Возможный пациент выжил, ведь я старалась, очень старалась.       Кирилл развернул голову в сторону звука сирены, и в этот момент мне удалось скрыться во дворе смежного магазинчика по продаже заборных бетонных плит. Раскрашенная ограда и отсутствие ворот сыграло мне на руку: я смогла укрыться от взгляда Кира и исчезнуть, как раз вовремя.       Прислонившись головой в капюшоне к одной из бетонных плит (сплошных, без решётки, чтобы надёжно укрывали меня), я сидела во дворе магазинчика, восстанавливая дыхание.       Холод реального мира снова пробирал меня.       Я вернулась. Не то время и не то место – всё изменилось, кроме меня. Сердцебиение безостановочно трепыхалось у внутреннего уха, а все органы, работающие на скорость, наконец, ощутили другой ослабленный режим и скопились назойливой оскоминой где-то у горла.       Я откашливалась так, будто меня избивали. Тело вздрагивало всякий раз, но наваждение не спадало. Чувствовала себя туберкулёзником.       Порыв ветра снова пробрал меня до самых костей, а телефон - по-идиотски завибрировал, словно китайский болванчик. Я сняла блокировку и увидела новое входящее сообщение в диалоге:       «И откуда ты вернулась только что, Вера?»