̶А̶л̶ь̶ф̶а̶ Безбилетник

      Как кто-то считает время по своему возрасту — «это случилось, когда мне было десять лет», кто-то по мировым событиям — «в тот год казнили Роджера», Санджи отсчитывал время по эпохам своей любви.       Например, в его первую эпоху умерла мама, а еще он повстречал Зеффа. У первой эпохи даже не было имени, он даже голоса ее никогда не слышал. Первой Санджиной любовью была совсем юная девочка — дочь рыбака.       Санджи вечно терся около кухни, так что видел, как старший повар по имени Зефф принимает на заднем дворе поставку свежей рыбы. И девочка в дешевом, застиранном платье сидела прямо на краю рыбного обоза. Но не казалась грязной, потому что у нее были белые-белые легкие волосы, белые-белые ресницы, она была почти альбиноской, и у грязи этого мира были свои законы — не касаться таких девочек.       Санджи увидел ее и обомлел, как такое прекрасное создание вообще может существовать. Он прятался за балюстрадой второго этажа, неподалеку от лестницы, с которой спускался Зефф. И пока тот важно переговаривался с королевским рыбаком, девочка сидела на краю телеги, болтала ногами, смотрела по сторонам большими, такими же светлыми глазами, а Санджи прятался наверху и смотрел с замиранием сердца на нее. — Тпру, пошла, кособокая.       Когда рыбак мягко подстегнул лошадку, и телега развернулась во внутреннем дворике, светлая девочка уехала вместе с непринятой рыбой и яблоком от Зеффа, увозя вместе с этим яблоком и изболевшее Санджино сердце.       Мама умерла, и сердцу было некого так нежно-нежно любить, так что Санджи был не против, если оно всегда теперь будет у девочки с белыми волосами и почти прозрачными глазами.       Он стал ждать новых поставок рыбы, даже осмелился спросить Зеффа о сроках. В тот год Санджи выучил все блюда с рыбой Норт-Блю: мечтал когда-нибудь впечатлить светлую девочку, как он приготовил рыбу, пойманную ее отцом. И она, конечно же, сразу влюбилась бы в него, насколько это было вкусно.       Девочка с тех пор приезжала с отцом каждую неделю, это была самая счастливая Санджина любовь.       Санджи никогда не заговаривал с ней, боясь навлечь на нее жестокость и насмешки братьев. Принцы тоже иногда бегали по балкону второго этажа, мешая Санджи любоваться своей любовью. Королевским детям запрещено было контактировать с чернью, пропахшей рыбой, потому те и не смотрели на девочку, предпочитая мучить Санджи. По четвергам они неизменно находили его тут. — Какой придурок, опять здесь спрятался, ты что — совсем тупой?!       И он был рад в дни визитов рыбака, если братья ловили Санджи за балюстрадой. Он воображал, что получает пинки, отвлекая братьев от своей любимой, и спасая ее от опасного внимания.       Все, что было нужно Санджи, чтобы она приезжала каждую неделю, и полчаса его сердце баюкалось в ее руках. Она была прекрасна во всех своих образах — с разбитой коленкой, или с выпавшим зубом, замотанная в шарф с торчащими отовсюду нитками, как маленький воробушек, нахохлившийся зимой. С макушки и до босых пяток, все в ней было скроено по божественному подобию. Санджи тогда еще таких сложных словосочетаний не знал, но чисто инстинктивно уже ощущал все так.       И если мерить жизнь эпохами любви, то первая эпоха закончилась, когда у Санджи выявили «ген слабости альфы», как сказал отец. Сначала никто не знал, что Санджи дефектный альфа, думали, что он просто плакса. И он честно старался им не быть. Просто зажмуриться и не плакать? Санджи потренируется и у него получится, правда-правда.       Но потом один за другим у его братьев стали проявляться запахи. Очень рано, как говорил Зефф, для детей подобное необычно. Но Санджи считал это естественным, отец же сказал, что королевские отпрыски с самого детства должны показывать всем, что они альфы. Слово отца тогда было для него как закон вселенной.       Ниджи с Ичиджи пахли кричаще, резко дымом, дегтем, мускусом, все смешивалось в один ком запахов, когда они сплетались в драке в клубок. Они стали агрессивнее и подвижнее, дрались в куче. Отец говорил, они так устанавливают иерархию в стайке, таковы молодые альфы, и осуждающе смотрел на Санджи.       Санджи хотел ему понравиться и как-то подступился к очередному катающемуся по полу клубку из братьев, чтобы тоже вступить в бой. Шагнул неловко влево, потом вправо — никак было не приладиться, чтобы влиться в эту кучу. Понюхал свои ладони: они пахли пирожками, которые он помогал печь на кухне. У Санджи не было еще своего запаха, и потому, наверное, не хотелось кусаться и кататься по полу.       Санджи отступил, и тогда, наверное, все и испортил. Тогда отец заметил, какой он дефектный альфа, все никак не может раскрыться, когда братья уже зацветают.       Санджи с нетерпением ждал, когда же придет и его пора, его час, его признание!.. Но он все не шел, и не шел. Он принюхивался каждый час к себе, пытаясь угадать новый, его личный запах. Каким он будет? Терпким как густой черный чай, или надежным, как смоляная хвоя? Он гадал и принюхивался ночью, обнимая сам себя перед сном, принюхивался на кухне, куда пробирался тайно, принюхивался, даже сидя в засаде своей первой любви, когда до его носа донесся сквозь запах сырой рыбы и лошадиного пота тонкий-тонкий аромат вереска. Едва уловимый, словно разведенный в воде, и от того такой манкий и нежный.       Он распахнул изумленно глаза, когда понял, что запах исходит от светлой девочки на краю обоза, так никогда за все доставки и не поднявшей глаза до второго этажа, так ни разу и не встретившейся глазами с влюбленным мальчиком.       Удивительно, но и его братья, которым было плевать на чернь, разом прекратили драку. Они синхронно повернули сосредоточенные лица в сторону дворика и поднялись на ноги, чтобы взглянуть вниз, на обоз с рыбой. Запах уловил и Зефф, нахмурившись, он посмотрел на юных принцев, которые как гончие встали в стойку на верхней ступени лестницы. Санджи тогда не понимал, что с ними такое.       Только годы спустя, вспоминая день, когда он в последний раз в своей жизни видел свою первую любовь, Санджи понял: в девочке, которая казалась младше из-за своей худобы, вот только-только проснулась омега. И все трое его братьев-альф безупречно среагировали на первый омежий запах. Один дефектный Санджи ничего не понимал.       Он только тайно плакал, когда в следующий раз рыбак приехал с обозом один. И в следующий раз, и в следующий раз тоже. Санджи боялся, что девочка заболела, или упала с рыбацкой лодки и утонула в холодной воде. Но Зефф как-то обронил на кухне, не видя, что Санджи слушает: — Велел ему больше не брать с собой дочку. От греха подальше.       Это Зефф прогнал ее! Прогнал Светлую девочку, в руках которой так приятно было представлять свое сердце! От которой и ничего не нужно было, лишь бы она только была во дворике раз в неделю полчаса!       Как Зефф мог лишить его любви! Санджи выбежал из кухни, изо всех сил сдерживая рыдания, чтобы разреветься подальше от кухни, чтобы они все не слышали, как безутешно плачет маленький королевский альфа.       И все же Эпоха первой любви научила Санджи, что не так плохо, если твои чувства безответны. Он тянулся к отцу, но тот был презрителен и холоден с ним, от чего Санджи страдал. Братья не хотели играть с ним, а лишь высмеивали и били его.       А вот первая любовь показала Санджи, что от безответных чувств может быть не больно. Девочка с белесыми бровями и ресницами не отвергала, не высмеивала его, не делала больно, не видела в нем всех его недостатков, и любить ее было на удивление не больно. Щемяще так, что иногда свербило в носу, но в целом сердце Санджи наполнялось легкостью и облаками.       Бесконечные эксперименты в лаборатории, уколы и трубки, месяцы заточения в башне в своей комнате, чтобы никто не услышал неправильный, слабый запах Санджи, пришлись на эпоху второй его любви.       Для второй любви было достаточно только ржавого стука пустого ведра молочницы, бредущей по улице в пять утра.       Его снова заперли в комнате, где Санджи только читал и учился днями напролет, месяцами ему не с кем было и обмолвиться словом. Отец и не думал заглянуть, иногда до Санджи доносились голоса из коридоров: это Ичиджи или Ниджи смеялись, когда они говорили с отцом. Было одиноко, можно было только наблюдать за небом в окно. Или за краешком городской жизни вдоль замковой стены внизу.       Там-то Санджи, спутавший от одиночества ночь и день, увидел вторую Эпоху: молочницу в белом чепчике, так что даже не разберешь, какого цвета у нее волосы, не то что бета она или омега. Он сразу прикипел к ней взглядом, издалека ему на секунду почудилось, что это мама… но это была не она. Каждое утро уже взрослая девушка молочница шла вдоль стены с пустым ведром, а чуть погодя — обратно с полным. Пять минут туда и пять минут обратно, ее силуэт был не очень хорошо различим в тумане или дожде, но Санджи ждал каждое утро. Он научился не отчаиваться в туманные дни, а довольствоваться главным — стуком ведерка молочницы в утренней тиши.       Когда она показывалась вдали, его детское сердце замирало, словно в ожидании чего-то. Но ничему не суждено было случиться.       Он сжимал руками холодную решетку, когда высовывался из окна и смотрел на нее во все глаза. Она никогда не подымала головы, не искала пристальных детских глаз. Как и в первую эпоху, она никогда не узнала о нем.       Но тоже многому его научила, потому что пробыла с ним долгих три года, помогая восстанавливаться после болезненных капельниц в лаборатории и уколов огромной иглы. В свою второю эпоху Санджи решил, что слишком грустно думать о том, чего никогда не будет.       Он сосредоточился на прекрасном. На том, как каждый раз в его груди начинает что-то парить и щебетать, когда он только слышит ранним утром грохот пустого ведра на улице. И приучил себя не жаждать большего.       За годы жизни в башне при лаборатории он безупречно отточил навык быть безмолвно влюбленным и безумно счастливым от этого. Не важно, знает ли кто-то о нем, главное, что само существование этого человека делает Санджи счастливым.       В какой-то день, несколько лет спустя, молочница просто перестала проходить вдоль замковой стены. У нее могла умереть корова (этого Санджи ей не желал), или она могла выйти замуж и уехать (пусть лучше так! Ведь тогда она была бы счастлива. А сам Санджи не мог предложить ей счастье). Но Санджи не отчаялся, к тому времени его сердце питалось уже не ржавым стуком ведра, оно питалось теми пятью минутами тишины в пять утра, в которые молочница в белом чепчике может куда-то идти где-то в этом мире.       Так сменялись эпохи в жизни Санджи, он оттачивал мастерство счастливой любви, пока в холодные, неуютные будни не ворвался со звериной жестокостью Ророноа Зоро. Не перевернул его жизнь с ног на голову, терзая и надругиваясь над его плотью.       Животный рык, боль, насилие разбивали все мелкие осколки счастья, что аккуратно складировал мелкими кусочками в своем сердце Санджи. В тот момент ничто не защищало его от зверской жестокости и вездесущего унижающего запаха стали в носу и на теле, почти что под кожей. И ничто не остановило его от того, чтобы прекратить всю эту боль и унижение — вывалиться из окна замка.       Как странно, что такая невыносимая боль в итоге оказалась переживаемой. И привела Санджи к тому, что у него появилась собственная стая.       Иногда Санджи просыпался ночью и оглядывал сопящих накама в мужской каюте с нервной счастливой улыбкой. Никак не верилось, что все это богатство — пускающий слюни Усопп, громогласно храпящий Фрэнки — его. Санджи тут же хотелось вскочить и прямо босиком броситься что-то делать для них: приготовить завтрак в три утра, перештопать все белье, испечь торт… Он даже серьезно думал, не начать ли отмечать не только дни рождения, но и полгода до дней рождений, чтобы было больше поводов баловать стаю.       Правда как-то непривычно, но обретение стаи Санджи прошло вне Эпохи. Едва ставшая восходить Эпоха Козетты была сумбурно смята, опошлена, стыдливо свернута самим Санджи после того, что с ним сделал Зоро. Такой опозоренный, покрытый другим альфой альфа не мог, конечно же, даже издалека в мечтах поклоняться Козетте. Даже думать о ней, будучи опороченным, казалось кощунством, он пачкал ее светлый образ.       Потом боль затерлась, стыд унялся, а альфа в Санджи… рассосался. Он оказался омегой, и так было странно влюбляться в кого-то, будучи омегой. Не в грубых же рычащих альф, вечно напоминавших Санджи то отца, то Ичиджи, а то и обезумевшего и рвущего его плоть Зоро. Влюбиться в такого было бы началом Эпохи Страха, и Санджи не желал этого.       Робин была слишком рядом, чтобы Санджи развил к ней привычную влюбленность. Она гладила его по голове, обнимала в горе, довольно делилась запахом, сама прижимаясь плечом к плечу и накрывала одеялом, если он случайно засыпал за столом кухни. Она была так тактильна с ним, почти как мама, и воздыхать по ней издалека как-то не выходило.       Нами тоже не подходила, у нее была предначертанная омега, несравненная пара. Быть даже воображаемым третьим-лишним виделось Санджи попранием полного права Виви на прекрасную Нами-сван. Связь между идеальными партнерами была для Санджи святыней. Сама идея, что бывают в жизни такие пары, где тебе не надо пытаться дотянуться до вечно недостижимой планки, чтобы заслужить любовь, вызывала в Санджи трепет благоговения. Любовь, которую не надо заслуживать, выбиваясь из сил, существовала! И была реальна, вот как у прекрасной Нами к далекой нежной принцессе песков Виви.       Что касается так пугавшего его ранее Зоро, чувства сменились на зависть, на мучительное желание быть подобным ему, когда Зоро кидается на защиту стаи ни на секунду не задумываясь, словно это его прирожденный инстинкт. И как бы Санджи ни кидался на защиту первым, все равно утыкался взглядом, что между ним с командой и опасностью уже стоит непоколебимая, как стена, спина Зоро. Как Санджи жаждал быть такой же защитой для стаи! Излучать ту же спокойную уверенность, что никто не посмеет пройти дальше и коснуться его накама.       Санджи привык учить повадки и привычки, чтобы стать тем, кем ему было нужно. Раньше он имитировал альфий оскал Ичиджи, теперь он пристально наблюдал за Зоро, чтобы научиться этой непоколебимости. То, как спал Зоро на лужайке Санни. Как кот — вечно дремлет, но всегда слушает одним ухом, не падая в беспробудность. Или как шел Зоро через рынок, раздвигая всех не плечами или запахом альфы, а только одной своей уверенностью.       Санджи шел рядом и впитывал, впитывал снова альфий паттерн, но все никак не мог повторить. Он взял за правило навещать Зоро вечерами в Вороньем гнезде, чтобы никто не отвлекал его от решения этой головоломки.       Он так хотел быть опорой для команды, что выпросил у Нами тоже давать ему дежурства в Гнезде. — Я не готова жить без твоих завтраков, Санджи! Ты и так постоянно занят днем, тебе нужно спать ночью! — противилась Нами, но Санджи ее уговорил.       На него можно положиться, он возьмет смену перед завтраком, на рассвете, когда Брукк обычно сменяет Зоро. Не часто, Нами-сан, я буду полезен.       Нехотя, покачав головой, но Нами согласилась, и гордый собой, но вымотанный за день Луффи, Санджи вскарабкался в тот вечер в Воронье Гнездо.       Маримо был здесь, сидел, накинув на плечи шерстяной плед. — Дубак! — Санджи подул на красные руки, они проплывали мимо морозной аномалии, и все веревки на Санни покрылись бородами инея. — Ты чего здесь? — приподнял бровь Зоро, — Околеть пришел в своем пиджаке? Так занято. — Да ну тебя, Маримо, у меня дежурство, — немного задрал нос Санджи. — Рыжая свихнулась, что ли? Без твоего присмотра Луффи сожрет на завтрак корабль. — Я буду на завтраке, очевидно же, — начал распаляться Санджи. — А спать когда, если ты так рано притащился? Еще даже рассвет на занимается.       Санджи смутился, пряча румянец. Ему не спалось эти четыре часа до смены, он ворочался, как перед экзаменом. Словно разгадка ауры Ророноа Зоро почти в его руках с этим дежурством. — Не спалось! Зато ты мастер дрыхнуть, так что можешь идти в каюты, я пораньше заступлю, Маримо.       Зоро лениво зевнул, не прикрывая альфью клыкастую пасть рукой. — Неа, Нами меня сгноит, если я соскочу пораньше. Так что жди. — Пф! — Санджи возмутился, но решил уважать ответственность Зоро. Он засунул руки подмышки и принялся мерить шагами небольшое промерзшее Гнездо. Зоро наблюдал за ним некоторое время, как кошка за тиканьем маятника перед тем, как броситься на ходики. — Эй, кок, околеешь же! — Заткн… — Иди сюда, — оборвал его Зоро. — До твоей смены еще есть время, залезай погреться. Можешь поспать, я разбужу, как буду уходить.       Зоро приподнял край большого шерстяного пледа, который лежал у него на плечах, приглашая ютиться с ним вдвоем на диванчике. И больше тепла шло не столько от пледа, сколько от горячего как печка бока Зоро, тепло было почти зримым в холоде Гнезда. — Я… — у Санджи замерзли пальцы на ногах. И руки. Даже нос, пока он лез вверх по лестнице, начал чуть-чуть белеть на кончике. Уютная пещера в подмышке Зоро манила теплом. — Да черт с тобой!       Ругая самого себя за мерзлявость, Санджи забрался под откинутый плед. Подумал немного, и притянул ноги к груди, чтобы их тоже согреть. Сидел нахохлившейся совой под рукой Зоро. — Никому не говори, что мы так грелись, — буркнул он. — Хах, — раздалось где-то над самым ухом, обдало теплом дыхания. Зоро не стал говорить, что запах возмущенного Санджи приклеится к его боку. И сам Зоро его не ощутит, но вот вся команда утром прочтет, как миленькая. Вот дурной кок. Вместо этого он сказал: — Погрейся и поспи, до рассвета еще далеко. — Хм, — сказал Санджи, вдруг убаюканный теплом и низким голосом Зоро. Дыхание его было таким близким, что щекотало волосы на затылке.       Внезапно Санджи замер в ужасе. Рот альфы, полный болезненных острых клыков, был в двух сантиметров от места, которое он кусал, рвал и вонзался все глубже менее полугода назад. Санджи охватило давно забытое оцепенение животного ужаса, страха и унижения.       Если он вцепится еще раз, кого Санджи винить? Он сам пришел, был одурманен собственной доверчивостью, аурой защитника-Зоро, и снова зубы Зоро на его шее. Если Зоро, тот Зоро, который бросается грудью за команду без раздумий, опять будет терзать его, Санджи этого не переживет. Не из-за нового унижения, а потому что защитник Зоро был для всех, кроме него. Почему не для него? Что Санджи сделать, чтоб и для него тоже…       Зоро издал долгий хмык, выдув ноздрями воздух, зевнул, к вящему ужасу Санджи клацая клыками, и уткнулся носом в шею Санджи.       Тот вонзил ногти в собственные ладони, не в силах вскочить, словно загипнотизированный…       Зоро сопел во сне. Лежал, уткнувшись Санджи в шею для тепла, как делают стаи в холодных регионах, чтобы пережить морозы, и дрых!       Клыки не пронзили кожу, сильные руки, раньше прижимавшие его к кровати, огибали и грели сильнее пледа. Дурак-Санджи, как глупый мотылек полетевший на пламя, не сгорел, не погиб, не получил еще один жестокий урок. Он покоился в руках мирно спящего на дозоре Зоро. — Болван, твоя же смена, — тепло подумалось Санджи.       А еще — он раскрыл мучительную загадку Ророноа Зоро. Санджи не столько жаждал обрести ту же ауру защиты, что и Зоро, как ощутить себя под ее куполом. Все эти взгляды в спину Зоро, когда он спасал Луффи, Чоппера или Нами, были ничем иным, как жаждой ощутить на себе ту же нерушимую, каменную защиту.       И вот так, с клыками альфы в сантиметре от его шеи, Санджи ощутил себя в безопасности, в какой не бывал ни разу в жизни. — Ах, вот оно опять… — не успел додумать Санджи, на какую эпоху пришлось его обретение стаи, падая в теплый уютный сон.