Цветочная простуда

Hanahaki byou (花吐き病) — человеческая болезнь, при которой больной откашливает цветы из-за неразделенной любви. Причём цветы либо являются любимыми человека, к которому больной испытывает чувства, либо цветами, что характеризуют этого человека. Болезнь можно вылечить тремя способами: влюбить в себя человека, которого любишь; вырезать "бутон" и потерять все чувства к этому человеку; либо с помощью психолога забыть об этом человеке. Болезнь является смертельной. Если не лечить, человек задыхается от избытка лепестков. Чем дольше человек любит, тем больше лепестков он откашливает.

***

Об этой болезни знает каждый, родители едва ли не с рождения твердят детям о “цветочной простуде”. Любить больно. Любить опасно. Это сызмальства знает каждый и всё же все они... надеются? Да, пожалуй, надеются, ведь бывает так, что люди находят друг друга, что лепестки не успевают причинить много боли и вреда! Юри Кацуки верил и искренне надеялся. Его родители нашли друг друга, как только Тошия впервые чихнул гортензией. Мама с удовольствием пересказывает детям историю о том, как их отец краснел и бледнел, когда вылетевший изо рта цветок приземлился на тетрадь соседки по парте. Вера Кацуки с годами только крепла: в баночке-кулоне Юко носила на шее цветок сирени, они с Такеши нашли друг друга так рано! Вера Юри Кацуки оказалась хрустальной, надежды Юри Кацуки разлетелись вдребезги спустя пару месяцев после двенадцатилетия. Аккуратно приземлив финальный прыжок программы Виктора Никифорова, брюнет остановился, задыхаясь не то от нагрузки, не то от переполняющего всё его существо восторга и вдруг почувствовал першение в горле, неужели простуда? Мальчик несколько раз сглотнул в надежде избавиться от неприятного ощущения и, зажмурившись, кашлянул. Через мгновение японец отнял руку ото рта, со стороны послышалось чьё-то сдавленное “ох” и он всё понял, не открывая глаз, понял. Даже не по нежному, слегка щекотному касанию к пальцам, а по этому пережатому выдоху. На его ладони лежал цветок. Маленький и даже немного невзрачный сиреневый цветочек, простой и по-своему трогательный. Знать бы, что это такое… Знание приходит довольно скоро, цветок, который откашливает Юри - гелиотроп. Название растения состоит из двух греческих слов, означающих в переводе «солнце» и «вращение, поворот» и отражает манеру цветков поворачивать головку вслед солнцу. Всё это он узнает из интервью с кем бы вы думали? Конечно, Виктором Никифоровым. Молодой человек (ведь можно назвать так подростка без месяца шестнадцати лет?) весело смеётся над синими розами, которые ему вручают в огромных количествах после каждого выступления. Он рассказывает о клумбах на даче у его бабушки, о мелких цветочках всех оттенков фиолетового, пушистым ковром покрывающих почти весь участок. Русский с огнём в голубых глазах делится воспоминаниями о дивном аромате, испускаемом цветами, задыхаясь от ностальгической нежности. Говорит о часах, когда небо и земля становились одного цвета, когда, казалось, весь мир окутывал запах похожий на ванильный. Говорит о том, что в давние времена этот цветок был символом любви и преданности, о том, что если бы фигурное катание стало человеком, он засыпал бы его этими цветами. В голове у ледяного короля прыжки, коньки с золотыми лезвиями (куплю после третьего первого места на чемпионате мира) и лёд, пахнущий любимыми цветами. Там нет места для человека, чьи лёгкие постепенно становятся подобием бабушкиного участка. Болезнь можно вылечить тремя способами. Это все знают так же хорошо, как и о самой болезни. О том, чтобы влюбить в себя Виктора, Юри даже думать не смел, но и забывать русского фигуриста, а уж тем более пускать под нож любимые цветы персонального бога, не желал. К ужасу родных и близких, Юри выбрал медленную смерть. Очень медленную, если честно - гелиотроп цветок мелкий, а болезнь без личного контакта развивается неторопливо. Однако даже при всех смягчающих обстоятельствах, включая постоянное пребывание на льду (холод вредит цветам и тормозит их развитие), вероятность того, что он доживёт хотя бы до тридцати, крайне мала. Кацуки Юри больше не верит, Кацуки Юри больше не надеется. Он делает вид, что не заметил очередной брошюрки о “светиле хирургии и его клинике”, необъяснимым образом (мама положила) появившейся на его столе, и идёт на каток. Фигурное катание всё ещё не человек, но засыпать гелиотропом лёд вполне в его силах.

***

В без малого двадцать один год Юри попадает в финал Гран-При. Одного осознания скорой встречи с Виктором хватает, чтобы резко усугубить болезнь. Парень упорно катается, отхаркивая на лёд тренировочного катка в Детройте целые соцветия фиолетовых цветов, иногда окроплённых кровью. Пхичит смотрит взволнованно, Челестино озабочено хмурится, они ничего не могут поделать. Юри сам так решил. Почти десять лет назад он сам выбрал смерть и только ему решать, стоит ли приближать конец. В том, что соревнование станет началом конца для японца, не сомневался никто. Юри тихонько смеялся со слезами на глазах. “Начало конца”, ага, как же! Соревнования должны стать “концом”, так сказала врач. Десять лет - это и так очень много. Успеть бы откатать программы, и даже шестое место его не расстроит. Он устал. Кацуки искренне любит гелиотропы, он влюблён в их запах, в нежность лепестков и в глубокий цвет. Во снах японец видит поле, покрытое шапками любимых цветов, сливающееся у горизонта с небом. Юри пахнет цветами, десятилетия хватило, чтобы он пропитался запахом насквозь. Брюнет не жалеет. Его жизнь будет коротка, зато он умрёт молодым. Зато она наполнена (и переполнена, признаться) чувством такой силы, что за него не жалко умереть. Даже задыхаясь, даже теряя сознание, извиваясь от боли в грудной клетке и утирая кровь в уголках губ, он ни разу не усомнился. Он любит Виктора. И гелиотропы. Куда же без них?

***

Виктору нельзя влюбляться. Он знает это как дважды два. Потому что “простуду” он вряд ли переживет. Потому что развиваться она будет семимильными шагами. Потому что все его чувства “с места в карьер”, потому что, наверное, он умрёт раньше, чем поймёт, из-за кого. Так он всегда считал. Так считали все, кто был рядом с ним. Поэтому всего себя Витя посвящал катку и фигурному катанию, беспечно отпуская шуточки про гелиотропы. Он действительно подумывал засыпать ими лед в свой последний сезон, через пару лет.

***

Первое, что почувствовал русский только войдя на нужный этаж в отеле - любимый аромат. Тонкий, ненавязчивый запах окутал фигуриста, проникая в лёгкие, вот это сервис! Последующие несколько дней запах цветов буквально преследовал Виктора. То тут, то там пахло гелиотропами и персонал отеля тут был решительно не при чем. Они сами сказали. Никифоров превратился в ищейку, он в прямом смысле пытался пройти по запаху, но тот наслаивался сам на себя в соответствии с маршрутами существа, распространяющего его, сбивая голубоглазого с толку. Проклятье! Чёртов запах стал причиной того, что в день Гран-При он был зол, раздражён и отчаянно желал спать. Болтовня с Крисом не приносила обычного удовольствия, не смешил выпендрёж молодого канадца, молчание казаха не вызывало интереса, воркование близнецов Криспино перманентно раздражало. И вдруг! Запах. Запах треклятых гелиотропов в один миг полностью заполнил помещение, русский повернулся и... замер. Ядовитые слова про купание в цветах с целью привлечения внимания (в том, что парфюма с чистым запахом цветка не существует, Витенька был уверен. Нет, не гуглил и не искал, что вы) застряли где-то в горле. Зашедший в помещение фигурист был нездорово бледен и худ, всё в нём было как-то остро и болезненно, что ли. Чёрные волосы зачёсаны назад, две выпавшие на лоб пряди словно смеются над белизной кожи, чёрная куртка японской сборной велика, несмотря на явно маленький размер, изящный парень. Тонкий парень, очень и очень хрупкий. Словно хрустальный. Но не от этого задохнулся Никифоров - в карих с красноватым проблеском глазах не было ничего. Словно в бездну заглянул. Или в стекло. Да, именно так, словно в глаза кукле. Японец быстро пересёк комнату, подходя к Чао-Чао и какому-то смуглому парню. Те смотрели на морщащегося спортсмена с беспокойством и даже страхом, говорили тихо и быстро, а тот лишь отмахнулся, заткнув уши наушниками. Прикрыв глаза, неизвестный встал в вертикальный шпагат, не обращая ни на кого внимания, в то время как Виктор не мог оторвать взгляд. Что-то было неправильно и в лице, и в запахе молодого человека. - Юри Кацуки - тёмная лошадка сезона, - проговорил Крис, понявший, что слушать его перестали. А потом добавил - “простуженный”, - прозвучало это так веско и так мрачно, что сомнений в “природе” болезни не возникало. И только тогда Никифоров понял. Неправильным в идеальном лице был грязновато-красный росчерк в уголке губ, а в воздухе пахло не только цветами, но и кровью. Катался брюнет поразительно, техника, правда, хромала, но дорожки, шаги, о, Господи! Да даже проданная дьяволу душа не поможет делать это так выразительно, так естественно. Кацуки катал на пределе возможностей, для человека, блюющего кровью вперемешку с цветами, подобное вообще не должно быть возможным. И тем не менее… японец не просто откатал короткую программу, он, чёрт возьми, побил Никифоровский рекорд! И пусть кто-то только попробует сказать, что незаслужено, что судьи учли состояние его здоровья. Не учли. Виктор знал, что на состояние здоровья спортсмена на момент выступления судьям плевать. Трудно, больно, не можешь - снимайся с соревнований! И не ной. Каждая десятая балла принадлежала брюнету по праву, и Виктор с каким-то восторженным благоговением смотрел на тонкую фигурку в таком простом, но красивом костюме: светло-сиреневая на рукавах ткань, через фиолетовый на груди становилась чернильно-чёрной на штанах, скромная же вышивка, корсетом покрывающая пояс, отвлекала от излишней худобы. Поздравить Кацуки не вышло, прикрытый от журналистов тренером и, видимо, другом, тот сбежал сразу после объявления результатов. Поэтому на следующий день русский ждал его заранее, караулил везде, где только мог и таки отловил фигуриста перед выходом на каток. - Удачи, Юри, - Виктор ухватил парня за руку, когда тот уже занес ногу, чтобы ступить на лед. Японец вздрогнул, поднял глаза и те вдруг ожили, но совсем не так, как хотелось бы Никифорову. Потому что карие радужки сначала полыхнули ужасом, а потом наполнились каким-то саркастическим сожалением. Брюнет сглотнул. - Спасибо. Русский успел увидеть, как капля крови прочертила путь от уголка рта к подбородку. Заиграла музыка и мир перестал существовать. Своим катанием Кацуки говорил о любви, об убивающей нежности, о чувстве к человеку настолько дорогому, что даже имея возможность спастись, забыть, вырезать, отринуть, он не стал этого делать. Как никогда ясно вдруг стало, что уже многие годы люди не умирают от “цветочной простуды”. Скорая, Никифоров отчего-то уверен в этом, смерть Юри - это его выбор. Выбор в пользу любви. От осознания почему-то становилось дурно, где-то в глубине души поднималась волна смоляной жгучей ярости. С места в карьер, да? Дружное "ох" отвлекло незаметно для самого себя ушедшего в мысли русского, Кацуки оступился, но не упал. Даже не коснулся льда и всё же… крови в уголке рта стало больше. Он докатал, через боль, через судороги, сводящие тело, и Виктор готов присягнуть на своих золотых коньках: дальше третьего места японца не подвинет никто. Выйдя со льда Кацуки обкашлял кровавыми лепестками и тренера, и друга и весь уголок “слёз и поцелуев”. С места в карьер, да? Выходя на лед Витя думал о том, что его последний сезон обойдётся без гелиотропов. О том, что он ненавидит некогда любимые цветы. О том, что они убивают человека, за которого не страшно умереть. За которого стоит умереть. Выходя на лед Витя понимал, что влюбился в Кацуки Юри. С места в карьер. Да.

***

На банкет Юри не пошел, пусть серебряная медаль и грела душу, идти на праздник он не хотел - отправил сопротивляющихся Чао-Чао и Пхичита. Сегодня Кацуки Юри хотел быть один. Сегодня Кацуки Юри планировал умереть.

***

Японца на банкете не было и от этого было невыносимо больно. Виктор методично напивался, с ужасом осознавая собственную трусость. Несмотря на замутненное алкоголем сознание, он чётко понимал, что боится. Жутко боится последствий чувства, что родилось в нём сегодня. Что ему может не хватить смелости умереть, что он может лечь под нож или захотеть забыть Кацуки. Он понимал, что саркастичные самовопрошания на тему “интересно, а чем буду блевать я?” - это лишь попытка прикрыть страх от самого себя, это зачатки истерики. В нем словно было два человека: первый голосом тренера не желал верить в произошедшее, твердил, что мимолетное восхищение ни в коем случае не является любовью; второй противно пережатым голосом Плисецкого нашёптывал, что прятаться от правды бесполезно, что Никифоров уже сорвался в пропасть. И как бы не хотелось Вите прислушаться к первому, он с нарастающим отчаянием понимал, что обречён.

***

Юри проснулся. Странно, ужасно странно. И он, и его врач были уверены, что эта ночь станет для него последней, и тем не менее он проснулся и он жив. Дышит без особых проблем, практически полной грудью и его не тянет кашлять и рвать лёгкими, тело не сводит судорогами и не разрывает болью на части. Лёгкое першение в горле парень даже не заметил по началу. Рука на автомате нащупала телефон и выбрала номер в быстром наборе. В Детройте сейчас ночь, но Ария уже три года была готова помочь ему в любое время суток. Женщина стала одной из тех немногих, кто не только осознал, понял и принял выбор японца, но и уважал его. - Я жив. - Как самочувствие? - Хорошо. - Видела твое катание. Будь я Виктором, я бы влюбилась, видимо так и вышло. - Но… - Не глупи, Юри, у “простуды” не бывает чудес, тебя либо любят, либо нет. Подумай об этом. Гудки. Юри Кацуки вдохнул полной грудью, не без проблем, но гораздо легче, чем было. Посмотрев в окно, за которым только начинал брезжить рассвет, он улыбнулся и стал быстро одеваться. Через несколько минут номер был пуст.

***

Голова нещадно болела, а виски ломило, неужели… - Простуда? - спросил Виктор в воздух, не ожидая получить ответ. - Что Вы, просто похмелье, хотя... ещё пара ночей на крыше отеля и Вы действительно заболеете, - мелодичный голос вопреки жуткому отходняку лился в уши благословенной музыкой, русский распахнул глаза - рядом с ним сидел Кацуки Юри. Японец смотрел на него и в этом взгляде не было ничего общего со вчерашним, японец улыбался ему так, что хотелось обнять весь мир. Брюнет смутился пристального взгляда голубых глаз и отвернулся, щурясь на солнце он произнес: - Я не надеялся увидеть этот рассвет. Врагу не пожелал бы подобного. А Ва... тебе… тебе hanahaki byou не грозит. Почти одиннадцать лет как. Виктор понял не сразу. Минут через пять, наверное, но знаете, иногда люди могут улыбаться ярче солнца.

***

- Надо написать маме, пусть выкинет гелиотропы из моей квартиры. - Зачем? - Ну, ты же наверняка, как бы… не любишь их... - .... - Ай, за что? - Бака! Ты меня ещё к бабушке повезёшь, хочу увидеть, как небо и земля становятся одного цвета.