Comprehensive Insurance

Боль. Это непрекращающаяся, густая, беспросветная, изматывающая боль. Темная воронка, в которую его засасывает, как в черную дыру. Ему хочется, чтобы его засосало по-настоящему. Может быть тогда, боль закончится. - Никогда, - хрипит голос в мраке каменного мешка подвала, - это не закончится никогда. Он верит. Этому голосу Малкольм Мерлин верит. Боль не прекращается. Ни на секунду. Ни на миг. Болью простреливает раздробленная во время падения самолета нога. Боль выворачивает суставы рук, за которые его подвешивают ради услаждения взора его мучителя. Боль отзывается в сердце, которое бьется. Которое все еще бьется, несмотря ни на что. - Кричи, - шепчет ему в ухо Ян Дойл, больше известный под именем Рас-аль-Гул. - Кричи, потому что боль никогда не станет меньше. И Мерлин кричит. *** Боль. Эмили кажется, что вся она - концентрированная боль. Это темная воронка бесконечной боли, словно пожирающая ее изнутри и вытачивающая ее под себя. Боль. И спасения не предвидится. Поэтому она притворяется. Это она умеет: улыбаться, играть, быть не собой. Быть тем, кем ей надо быть. Играть, выполняя строго оговоренные условия. Comprehensive Insurance. Чертова страховка жизни, условия которой она выполнила слишком поздно. Залог, о погашении которого он уже никогда не узнает. - Как вы себя чувствуете, Эмили? - спрашивает доктор Харрис. - На самом деле, на удивление неплохо. В конце концов, она даже почти не врет. Её боль - не физическая. - Все действительно выглядит отлично, - улыбается Харрис скупо и кивает гинекологу, вглядывающейся в монитор УЗИ. - Что скажете, доктор Линн? - Девять недель и все показатели в норме. Странно, но боль становится сильнее. Она занимает мысли работой. Только теперь в качестве консультанта - большее ей не позволяет нынешний юридический статус владелицы "Мерлин Глобал". Она занимает себя прогулками, чаще всего всего в компании Росси. Их разговоры всегда больше молчание: кажется, им обоим комфортно в компании друг друга. Иногда, однако, он делится байками из прошлого или планами на будущие книги. Эмили действительно интересно. Иногда ей даже кажется, что это - сюжет будущей книги, финала которой она еще не знает, - заставляет ее жить дальше. В остальном, главное, что он не требует говорить её. Она вообще не хочет говорить и отдавать распоряжения. Не хочет делиться эмоциями и мыслями, в которых нет ничего светлого. Посещения психолога не помогают - она слишком хорошо знает, что стоит говорить, а о чем стоит молчать. Она молчит. Молчит о ночных кошмарах, от которых помогает только поиск новых зацепок в старых нераскрытых делах: новые монстры хорошо изгоняются монстрами старыми. Молчит о поселившейся в душе смуте - она все еще ненавидит дом Малкольма, но теперь не может бросить серого каменного монстра одного. Молчит о том, что не верит, что все будет хорошо. Она молчит даже о цветах, которые мерещатся ей всюду. Белые и сиреневые фрезии появляются везде, где бы она не появилась сама. Они преследуют ее в офисе "Мерлин Глобал", нагоняют на снимках с мест преступлений. Тонкие лепестки, как зачарованные, притягивают ее взгляд в офисе ее психотерапевта. И даже на кладбище, на могилах Ребекки и Томми, словно смеясь над ней, распускаются нетронутые запустением и ветром, нежные бутоны белого и сиреневого цветов. Эмили начинает казаться, что она ненавидит фрезии. - Что у вас с Росси? - интересуется однажды Джей Джей, стараясь быть максимально деликатной. - Что? - Эмили не сразу понимает, к чему она клонит. Ей кажется, что все, что не касается работы в ФБР, вообще доходит до нее слишком медленно. Может, так отражается на ней беременность, а может слишком много потерь все же затягивают ее в омут депрессии. - О чем ты? - Ну, это же Росси, - пожимает плечами Джеро, и ситуация становится все более неудобной, - трижды разведенный герой-ловелас-всея-ФБР-Росси. И некоторые шепчутся... Эмили становится дурно. Тошнота подступает к самому горлу, перехватывает дыхание и бьет под дых. Противно. Грязно. Мерзко. Ей становится настолько противно, что дикий порыв рвоты не кажется чем-то постыдным. - Эмили? - голос Дженнифер ярко-взволнованный, бьющий по ушам и нервам вспышками голографических кругов под кожей век. - Эмили! Все нормально?! Нет. Ничего не нормально. И от этого чувства грязи слезы подступают к самым глазам. Нельзя. Она не доставит им такого удовольствия. - Все нормально, Джей Джей, - кричит она из кабинки, - но пожалуй сегодня я возьму выходной. Она долго колесит по городу. Снова заезжает на кладбище и стоит там, пока окончательно не замерзает. И все равно не может решить, что делать дальше. Слова Джей-Джей противными мухами жужжат в сознании. Память услужливо перебирает каждую встречу с Дэвидом. Каждую прогулку и каждый неторопливый разговор. Ищет. Черт, она не хочет, но закрывает глаза и ищет то, что не хочет найти. Срывается она уже ночью - заводит машину, не вызывая водителя, и направляется в сторону особняка Росси. Она не знает, о чем спросит, не знает, как выстроит разговор, но точно знает, что поступает правильно. - Кто ты? - спрашивает она, когда дом Росси распахивает перед ней своё нутро - запах пасты достигает ноздрей так стремительно, что приходится сглотнуть слюну. - Нам нужно поговорить, - Дэвид делает приглашающий жест, который она принимает с толикой облегчения. - И лучше это сделать за ужином. Странно, но Эмили верит словам Росси больше, чем бумаге из лаборатории, в которой черным по белому написано, что он ее отец. В конце концов, это так в духе ее матери - "сделать все правильно". Радует хотя бы то, что она не сделала аборт, хотя... Это просто не входит в категорию "правильных поступков". - И когда ты узнал? - Прентисс задумчиво закручивает вилку с пастой. Пахнет действительно вкусно. - Подозревать начал после визита твоей матери в наш офис, - честно признается Дэвид, потягивая вино. Ему тоже тяжело, и Эмили не может не видеть этого в морщинках вокруг его глаз. - Потом просто решил проверить. - То дело в Милуоки? - именно там Прентисс заработала шрам на лбу, а у её... отца появился материал для генетической экспертизы. - Результат перед тобой, - кивает Дэвид. Они молчат. Росси позволяет Эмили переваривать новости, подкладывает ей пасты и наливает горячий сладкий чай, идеальный для ее бунтующего желудка. Им обоим нужно время, но в тоже время между ними давно все так, как и должно быть. И менять это нет намерения ни у кого из них. Жаль, что боль от этого не становится меньше.