MIST

      В пустоте не ощущаешь тела. Ничего. Звёзды и планеты падают с неба, рассыпаясь в абстрактном представлении Ничто. Сквозь огненный поток отчуждения, приходится продираться отчаянно. Цель (не) близко. Пространство искажается и выворачивается наизнанку. Схожу с ума вместе с порванным в клочки временем. Чернота окутывает с ног до головы, считываю путь по переплетениям вен на запястьях. Не своих. Кричу утробно и понимаю, что звуков здесь нет тоже. Только я и падение Вселенной.       Ты улыбаешься мне где-то далеко. Одной улыбкой, как кот Чеширский. Чувствую себя Алисой и смеюсь истерично до слёз на глазах. Грёбанная Страна Чудес.       Туман наплывает как-то очень резко, и я перестаю понимать. Теперь уже на совсем. Всполохами яркими среди серости чувствуются твои мнимые прикосновения. Теряя рассудок ещё больше (куда больше?), наркотиками по венам тащит мутное осознание (не) реальности. Совсем эфемерно, едва уловимо, твой смех задорный проносится. А я, как собака, к ноге. Мне и представлять не нужно, как ты ухмыляешься, шутишь и уплываешь. Всё, как обычно, чёрт бы тебя побрал. Тебя, твои глупые идеи и мягкие нежные руки. Зависимый зависает в невесомости. От отчаяния кричу снова. Никто всё равно не услышит. Мне и не нужно. Может быть, мой крик через года, через века, время и пространство, донесётся, прорвёт оболочку реальности. Пускай до тебя долетит. Особенно, до твоей глупой башки с её невыносимыми для моего сердца идеями.       Проговаривать в пустоту и спорить с самим собой оказывается легче, чем думалось. Темнота одобрительно подмигивает и кладёт чёрную руку на плечо. «Не переживай. Никто не найдёт, никто не услышит». Блевать тянет безудержно. И курить.       Сколько я уже в завязке? И всё снова из-за тебя. Курить ментоловые сигареты на одного и не слышать твоих упреков вперемешку с частыми выдохами сравни казни. Тебе всё равно, уехал же. Как обычно. Превращаться в глупую школьницу дальше становится тошно. Я, правда, пытаюсь. Что? Прекратить, забыть, разлюбить, изгнать и не помереть раньше положенного. А так хотелось. Я хороший мальчик, я обещал. Лучше бы промолчал, честное слово.

Особенно после того дня.

Уже прожито.

Эй, придурок крашенный, вернись, а?

«Нет», — шепчет мне на ухо чёрная юность.

      С ответом приходит в движение Вселенная моя, твоя, наша. И как я должен бороться? Мог бы хоть письмо написать. Нет. Не напишет, не сможет, слабак. Я тоже слабак. Вселенной подтверждено.       Галлюциногенный бред не оставляет в покое. Движение планет продолжается. Считаю звёзды в твоих глазах. Там не грех запутаться, заплутать. Ты вспоминаешься мне, на сей раз весь. Чёрная впадина огромного капюшона, надвинутого по самый нос, подмигивает твоими глазами. Куртка, что ты одел на первое наше свидание. Подаренные мною ботинки и усталый вид. То, что я видел тогда.       Покачиваясь на волнах дурмана, ты берешь меня за руку нежно-нежно. Так, как только ты умеешь. Перед глазами расплывается. Становится мокро. Лицо очерчивают и прорывают солёные реки надежды. Утирая их, говоришь со мной долго и трепетно. Я понимаю, что это неправда. Не важно, насколько правдоподобно ты морщишь свой нос.

Тебя со мной больше нет.

      Теперь здесь только я и глухая пустота ночи. Здесь в нашей (теперь моей) квартире. Слова не имеют смысла. Особенно в час пробуждения. Ничего не имеет смысла, когда я, захлёбываясь в рыданиях и криках, просыпаюсь в нашей спальне один. Больше ни во что не верю со времён печальных вестей в новостях. Бесконечные звонки друзей и родителей, тысячи сожалений в социальных сетях игнорируются с того момента, когда в Наш дом пришла Твоя похоронка.

***

      Эта улыбка цепляется за меня словно пиранья, я отвлекаюсь от разговора. На другом конце комнаты ты сияешь словно звезда Сириус в ночном небе. Я слепну от этого свечения и висну беспощадно. Джено толкает меня в бок и я выпадаю из транса. Он весело мне ухмыляется, замечая, куда я так усердно смотрю. В комнате беспощадно жарко. Поправляя ярко-красный галстук, я проклинаю организаторов и плотно закрытые окна. Джено смеётся и поддакивает, ему тоже безумно неудобно в плотном классическом пиджаке. Рубашки намного удобнее, не говоря уже о футболках. Тебе как будто всё равно. Создаётся ощущение, что тебе и в мешке из-под картошки и в корсете будет комфортно. Ухмыляюсь таким мыслям. Я не успеваю отвести взгляд и спрятать ухмылку, когда ты оборачиваешься. Упс. Неловко вышло. Взгляд твой мгновенно холодеет, и улыбка пропадает с лица, лучше бы я не рождался. Становится почему-то обидно. Ты немного отходишь, и Джено развивает мои мысли шепотом прямо в ухо, восхищается каким-то пареньком рядом.       Громкий голос из микрофона просит собравшихся разойтись по местам. Мы тяжело вздыхаем одновременно и плетёмся по направлению к своей кучке людей. Остальные осматривают нас с осторожностью, прячут глаза под очками. Конечно, мои красные волосы привлекают внимание и вызывают неодобрение у людей моей профессии. Джено на фоне становится как-то солиднее, но это ощущение пропадает, когда замечешь в его волосах выкрашенные синие пряди. Среди остальных черных голов наши выделяются особенно отчетливо. Неодобрительные взгляды становятся ощутимее, когда они точно понимают, что мы идём по направлению к их табличке. Пара лиц искривляются в притворном ужасе и надменности. Еле удерживаю себя от очередной бредовой выходки. И всё-таки проходя мимо, незаметно показываю наглецу язык. Его глаза расширяются в шоке, и я довольно улыбаюсь. Наконец-то приземлившись на жёсткие пластиковые стулья, люди прекращают говорить.       Выслушивая самую скучную вводную лекцию в своей жизни, я клюю носом. Джено ответственно записывает информацию за меня. Так много болтовни разбухает просто из воздуха: «Все вы собрались сегодня здесь бла-бла-бла, ответственные за проект бла-бла-бла, все в одинаковых условиях, стажёры бла-бла, в общежитии бла-бла, делимся на команды». Ответственный проект, возможность оставить своё имя в истории, впервые свободная карьера для подростков, — всё началось с этого ужасного приветствия. Кошмар какой-то. Я говорю об этом Джено, он хмыкает в ответ. Половина людей, пришедшая сюда, даже корень из ста сорока четырёх сосчитать не в состоянии, какие перспективы, какой инженерский проект? Ох, если бы они только меня слышали, ненависти было бы в три раза больше. От скуки начинаю искать тебя глазами. Очень удивляюсь, найдя в первых рядах под табличкой «Космонавты». Чёрт тебя дери, да ты пилот! Начинаю сомневаться в правильности своего нахождения здесь. Затем нахожу ещё парочку интересных людей у «Механиков». В моей группе «Инженеры» тоже есть один паренёк. В общем, не густо. А тот парень, что заинтересовал Джено, сидел как раз рядом с тобой. Друг, наверное.       Весёлая здесь будет жизнь. Хотя, чего ещё ожидать от проекта по полёту подростков на другую планету? Конечно же планету нашли, проверили, на нее уже слетали, но это всё равно повергло общественность в шок. Сама новость о нахождении новой планеты была «взрывом». А теперь ещё хотят дать новым талантам в сфере инженерии, космологии и проч. проявить себя, вообще сумасшествие. Нелёгкая задача организовать такой сброд и заставить работать. Хотя эти «высшие умы в подтирании носов» сбродом себя не считают. Меня лично сюда пинками закидывали, приглашение ещё и в деканат отправили. Никакого уважения к личному пространству. Дали бы закончить спокойно экстерном институт, я ведь только годик отучился. По сути, не так важно, я и без приглашения увлёкся построением космических кораблей.       Интересно, а где учился ты? Почему-то стало не всё равно. Странная мысль, пришедшая в голову, не успела сформироваться, нас пригласили подойти к наставникам. Начинается эра добровольного рабства. На заднем плане Джено противно захихикал.       По факту из всех нас должны выбрать наиболее квалифицированных и достойных представителей. Лучшие из лучших. Таким образом, здесь и сейчас у нас локальная «война». Мне довелось это прочувствовать только теперь. Через парочку месяцев предварительного обучения и проверки способностей люди начали понимать, что под ними горит. В особенности «инженеры». «Самовлюблённые ублюдки, горите в аду!» — так я прокричал им вслед, когда меня запирали на территории чужого общежития. Схема наших жилых комнат несколько бессмысленна и беспощадна. И так получилось, что корпус инженеров и корпус космонавтов соединён единым коридором с двумя дверьми. Они заперли обе. И не то, чтобы я настолько глуп, что не в состоянии пройти через главный вход обратно. Просто сейчас отбой и я должен преспокойно спать в своей кроватке в комнате с Джено. Однако именно сегодня вечером мне приспичило в душ, и он как раз свободен, а Джено уснул. Если короче, я стою в одном полотенце в корпусе, в котором меня быть не должно. Идти по улице в таком виде не вариант совсем, а просить кого-то помочь слишком много гордости. На этом моменте я вспоминаю, что достаточно громко кричал и мог разбудить не то, что кого-то, а всю общагу сразу. Ближайшее будущее моё становится всё темнее.       Окончательно оно окрашивается в чёрный цвет, когда из-за угла прямо на меня выворачиваешь ты (до сих пор не знаю, как тебя зовут). Ты замечаешь меня сразу, останавливаешься и с удивлением смотришь на меня. Так и стоим. Два барана на новые ворота. Я рассматриваю растрепанные волосы, домашние штаны, безразмерную футболку и ты что, очки носишь? Как мило. Только вот зрение придётся операцией поправлять, космонавт же. Ты как-то удивлённо разглядываешь мои до сих пор красные волосы, а затем съезжаешь взглядом медленно вниз, твои глаза расширяются ещё больше. Я недоумеваю, пока не вспоминаю, в каком виде нахожусь. Сдохнуть хочется всё сильнее. Я уже открываю рот, чтобы что-то сказать, но ты перебиваешь меня своим заливистым смехом. Мне обидно до жути и автоматически включается режим истерички.  — Над чем смеёшься, одуванчик? — вылетает прежде, чем я успеваю заткнуться.  — Прости, но это реально прикольная шутка, — ты неожиданно не обижаешься ни капли, порешь какую-то ерунду.  — Тогда у тебя абсолютно нет чувства юмора, — всё ещё немного злюсь.  — Ты вообще в курсе, что эти двери с полтычка отпираются? — ты абсолютно игнорируешь моё предыдущее высказывание.  — С чего бы? Я здесь не хожу вообще-то. И, между прочим, я пытался её открыть. Ты по-доброму ухмыляешься, пройдя мимо, подходишь к двери. Прижав её чуть левее и уперев ногу вправо, пару раз прокручиваешь ручку, и замок приветственно щёлкает в ответ. С победоносным выражением лица оборачиваешься на меня. Пытаюсь сделать вид, что всё как обычно. Конечно, я знал про этот трюк. Просто специально не делал. Ага. Новые технологии, продвинутое будущее, ущербные двери.  — А ты-то, откуда знаешь, как она открывается? Часто к инженерам захаживаешь? Не видел тебя там, — не могу не подколоть в ответ.  — Да, есть у меня один знакомый, — у тебя какая-то суперспособность выборочного игнорирования. Бесит.  — Ясно.  — Если хочешь, могу и к тебе заходить. Не очень приятная компания у тебя видимо, — не попал нигде вообще, совсем.  — Не хочу.  — Какой номер комнаты? — мы уже прошли весь коридор, пробираюсь к последней двери.  — Триста шестьдесят пять, — уже в дверном проёме.  — Марк, — кидаешь мне прямо в спину.  — Донхёк, — не оборачиваясь, хлопаю дверью. За ней слышится «Пока, Донхёк!», и я надеюсь, что мы больше никогда не встретимся, такой позор. «Джено определённо не стоит это знать, никому не стоит это знать», — говорю я себе и сам не верю. Теперь я знаю, как тебя зовут. Марк.       Уже позже я узнаю, что нет там у тебя никакого знакомого, что заметил меня ещё на собрании, и что ты хочешь стать командиром этого паршивого корабля. Всё это позже.       Наш маленький диалог и странное знакомство станут причиной, по которой, когда ты спросишь: «Ты поможешь мне разобраться в этих расчетах? Мне нужно подтянуть инженерию», я отвечу:

«Да».

      Перебирая сейчас это в памяти, делаю себе ещё хуже. Вспоминается всякое, вспоминается всё. Ярко-ярко светятся Наши моменты. Первый поцелуй. Когда мы были настолько счастливы, что даже обдолбаны, то почему бы и нет? В тот день меня назначили главным инженером на Земном пункте, а твою кандидатуру командира подтвердил набранный экипаж. В моей комнате, настолько радостные и упоённые счастьем, мы впервые столкнулись губами. Невинное прикосновение вызвало цунами. Как звери, сорвавшиеся с цепи, мы сталкивались зубами и носами. Прокусывали чужие губы. Мои руки на твоей шее, твои руки на моей талии. Я помню вкус твоих губ. Помню, как мокро и долго мы наслаждались горячими прикосновениями. Ты вылизывал мой рот, а я мог только стонать.       Наши губы так сильно горели. Затем были долгие объятия и выгнанный к Ренджуну Джено. Мы так долго тогда разговаривали. Я помню твой смех и улыбку, как ты пытался заставить меня пойти вторым инженером на корабль и как я отнекивался. Ты так воодушевлённо рассказывал мне о звёздах то, что я и так знаю. Я бы всё равно не смог перебить. Ты рассказывал мне о своём детстве, о том, как всю жизнь мечтал отправиться в космос. Рассказал, как боялся, что из-за зрения не пустят на корабль. Тебе все-таки сделали ту операцию, теперь очки ты носишь только для вида. Не можешь отвыкнуть. Как и я не могу отвыкнуть от тебя. Это приводит меня к нашей первой ссоре. Когда ты узнал, что я курю. Джено, засранец, спалили как миленький. А всё потому что: «Зачем ты сказал Ренджуну, что я курю? Это Донхёк на меня дымом дышит! Я же инженер на корабле! Мне нельзя курить!». О, как же долго ты тогда говорил и кричал. Никогда ты не говорил один так долго. Парадоксально я наслаждался твоими криками. Мы всё равно в итоге помирились, а затем тебе даже стала нравиться моя привычка. Это так мило. Весь ты очень милый. Я никогда не устану тебе это повторять, одуванчик.       Как не перестану повторять, что люблю. Особенно часто ты слышал это в последнюю ночь перед посадкой на корабль. Возможно, стоило улететь к звёздам с тобой. Господи, как высокопарно. Меня самого сейчас стошнит. То злосчастное утро для меня, пожалуй, стало началом конца. Первые дни полёта я так безумно скучал. Я надеюсь, ты тоже. Джено улетел инженером, Рэнджун врачом. Я остался один. Единственное, что утешало — работа. Ещё столько предстояло проверить. Множество людей были заняты здесь, в поток включили и меня. Все двигались как один организм, мы жили, питались и работали вместе. Вместе пытали кофейный автомат, и мне даже было с кем ходить курить. Мои воспоминания о тебе, что раньше горели так ярко, начали сжиматься и сужаться под воздействием давления внешних условий. В один день они сжались до такой степени, что из звезды они превратились в чёрную дыру. Они стали безумно малы, но также безумно тяжелы. Прожито. За горизонт событий я ступил, когда на всё отделение завыли красные сирены. Отказали некоторые системы в корабле.       Настолько убитым я, видимо, не выглядел никогда, раз меня туда даже не пустили. Я прорывался внутрь еще дней пять. На входе меня останавливало четверо верзил и разворачивало к месту работы в механическом отсеке. Чёртовы механики со своими чертежами. На шестой день мне пришло письмо от твоего имени. Сраное, подписанное письмо. Прямо в отдел. Я его не открыл. Выкурил пачку сигарет, выпил три кружки кофе подряд и пошёл работать. Через неделю меня уволили, выгнали, выперли. «Мы даём Вам отдых. Мы знаем, как тяжело Вам сейчас приходится, там Ваш молодой человек. Съездите отдохнуть, расслабьтесь. Если что-то случиться, мы Вам сообщим», — сказали мне. Конечно, ничего они не сообщат. Даже на порог могут не пустить, уроды. Выписали прекрасную рекомендацию с хвалебными речами, с пометкой в строчке «Причина»: «предвзят». Хотелось плюнуть им в лицо, но меня попросили вон. Собрав свои вещи, я больше не возвращался.

***

      Закончив учёбу экстерном через два года я до сих пор не получал никаких известий. Вчера вечером открыл то письмо, потому что до сих пор верю, что ты жив. Простая бумага, пара слов. Адрес, код от двери и сраное: «Это моя квартира, завещал её тебе». Сердечко в конце. «Лучше тебе не возвращаться, Марк Ли! Я тебя в землю зарою!», — сказал я себе, обливаясь слезами. Фу, как противно. Сегодня я здесь. В твоей квартире один. В Торонто. Черт бы тебя побрал, Марк Ли! В этой вшивой квартире даже пахнет тобой! Когда ты меня уже отпустишь? Обходя комнаты и коридоры, цепляю взглядом вещи принадлежавшие тебе. Твои фотографии, клюшку для хоккея (правильно, мы же в грёбанной Канаде!), некоторые твои вещи до сих пор висят в шкафу. Везде полно пыли и требуется уборка. Этим я занимаюсь последующие недели. Разгребаю все твои вещи, орошая пол слезами. Как же чертовски больно.       Каждый раз, смотря в окно, думаю, тебе нравились эти виды? Смотрел ли ты подолгу в окно по утрам? С чашкой чая, в домашней одежде, ты разглядывал парк напротив? Или, может быть, здание вдалеке? Я знаю, ты не любишь кофе. Зато его люблю я. Некоторые соседи странно на меня смотрят, видимо помнят тебя. Ты же общительный. Одна старушка спрашивала про тебя, я не ответил, притворился, что не понимаю. Уже ничего не чувствую кроме боли. Здесь эта боль чуть роднее. Всего-то.       Нашел у тебя заявление о поступлении в институт. Сегодня был там. Классное местечко. Не хуже моего, пожалуй. Сидел на скамейке у кампуса, пока не выгнали.       Всё равно, закрывая глаза, я вижу тебя. Скрываю, прячу эту информацию. Как чертовски не хватает. Дымом в голове всегда отдаёшься на задворках сознания. Иногда представляю, как тебе там? Если, ты долетел. Нет, ты долетел. Не мог не долететь. Ты же лучший, на всё способен. Ты не мог меня подвести. Как там, Марк? Как природа? Какие виды? Тепло там или холодно? Надеюсь, ты о себе заботишься. Ты же не забываешь? Когда я закрываю глаза, мне кажется, что там пусто и сухо. Горы, наверное, может быть, океан. Возможно, там много зелени, а может, нет. Сложно что-то точно сказать, даже после прочтения всех отчётов. Надеюсь, вы держитесь друг за друга и не ссоритесь. А название-то, какое. Опасное. Мне никогда не нравилось. Теперь повторяю его, как мантру. Утром, вечером, в обед, перед сном. Начинает казаться, что я там. Пожалуй, такое название подошло бы к моей жизни больше. Особенно теперь. Оно засело в голове. Отдаётся в сознание всё отчётливей. Сам не понимаю, как жив ещё. Любовь, наверное.

Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise, Dark Paradise…

Похоронка.

В пустоте не ощущаешь тела.

      После приступа хожу к психологу, уже пять лет. Встречал так много людей. С ребятами из проекта до сих пор не связываюсь. Боль запиваю кофеином и закуриваю сигаретами с ментолом. Теперь я нормальный человек. Без галлюцинаций на почве стресса, без депрессии и боли. Всё хорошо. Просто прекрасно. Я жив, и это главное. Где-то глубоко внутри для меня ты тоже живой. Проект тот, кстати, засекретили. Корейцы выводили хэштэги там всякие и прочее. Ерунда, в общем-то. Я теперь даже новости не смотрю. Интернета у меня нет. Книжки и чертежи. В конце концов, существуют ещё библиотеки. У меня даже волосы нормального цвета. Надо же, Ли Донхёк изменился. Сегодня обедал с какой-то неплохой девушкой. Не вспомню, как зовут, всё равно записано. Миленько посидели в кафе, поговорили. Она даже умная. Вот сюрприз. Смешная вроде. Может и обойдётся, может и забудется.

Нет.

      Отчётливо это понимаю, когда в тридцать лет, как маленький ребёнок, пугаюсь стука в дверь вечером. Не то, чтобы я кого-то ждал. Никого не ждал. Успокаиваю себя мыслью, что это менеджер по продажам какой-нибудь или «Вы верите в Бога?». Не стал, в общем, открывать. Сердце по настоящему сжимается, когда стук повторяется, полностью игнорируя висящий рядом звонок, недавно купленный, между прочим.       Абсолютно не думаю, когда руку к двери протягиваю. Догадки мозг атакуют. Ручка как-то расплывается, нечёткой становится и будто из-под руки уходит. Стук набатом повторяется совсем-совсем близко. Ухо к двери прикладываю, чтобы понять, услышать. Без толку. Темнота, сидевшая внутри, наружу выглядывает и смеётся так гаденько. Смехом Джено почему-то, как в первый день. Паника морской волной поглощает и топит, топит. Сам понять не могу, чего боюсь. Нет же там ничего особенного.       «Конечно, нет», — говорят мне глаза тёмные, любимые. Пальцы дрожат. Воздух в глотку не проходит, сухой, раскалённый. И не понять от чего горячо так стало и душно. Капилляры в лёгких лопаются, не работают. Воздух пропадает как данность из Вселенной, когда из-за двери голосом:

«Донхёк-а».

      Родным чем-то по венам шпарит и Донхёк тысячу раз умирает. Лучше бы по-настоящему. Помнит. Не забыл. Ёкает до сих пор.        Замок щёлкает громко так. Невыносимо.       Чужие объятия тёплые такие горячие даже. Почему-то до сих пор белые вихры где-то на уровне лица. Дыхание горячее тоже. Взгляд такой мягкий глубокий.

Смотрит, смотрит, смотрит. ЖИВ.

       Слёзы одни на двоих, смешиваются на лице, когда так близко, так необходимо, когда рядом. Нежно по щеке, мягкостью по голове, впервые за столько лет. Восемь. Не кричу даже, не разговариваем. Сейчас молчание такое правильное. Такое приятное. Лбами, уткнувшись друг в друга, стоим целую вечность и будем стоять до конца своих дней.       Наконец-то закончился (или начался) мой Рай для Тьмы.