И это точно

Фонари на улицах гаснут, разведённый Биржевой возвращается в исходное положение - весенний Ленинград встречает рассвет. На фанерном столе, укрытом серой скатертью, отчетливо видны ярко-красные корешки второго и пятого огоньковских томов Маяковского и синие от чернил листы с заметками со вчерашнего собрания комсомола. Слава - восемь часов назад ещё "товарищ Карелин" - дремлет за столом и не видит снов. Кажется, во всем Советском Союзе не найти более идейного человека, чем Слава Карелин, но постоянные обязанности и ответственность за день выматывают слишком сильно. Будильник извещает о том, что стрелка часов достигла половины седьмого. Слава морщится от громкого звона и поводит затекшими плечами. Голова болит из-за сна на жесткой поверхности - прямо под ней покоилась та самая самиздатовская "Часть речи" в твёрдой обложке, которую ему дали почитать позавчера в поэтическом кружке, доверительно добавив: "Это И.А. на днях прислал". Полузапрещенного Бродского называли только таинственными инициалами и никак иначе. Саша спит на застеленном диване - у неё сегодня выходной, а Славе снова нужно в центр. На повестке дня вопрос об усилении пропаганды, и не заявиться на пленум нельзя ни в коем случае. Карелин вздыхает - как всегда неслышно, даже дома он носит приклеенную жизнерадостную улыбку, словно с плаката - и снова смотрит на неприметную обложку. Если в гости заглянет кто-то из партийных, то как минимум косо взглянет. Вот уж у кого, а у Славы Карелина вообще не должно быть запрещённой литературы. Тем более Бродского. Тем более на самом видном месте. Только вот рука сама тянется к (плотной, белоснежной, несравнимой с тем пергаментом, на котором печатаются советские поэты) американской бумаге на форзаце, к мелким буквам, выведенным карандашом - и Слава хмурится. "Забудь о своей партийности хотя бы на время, пока будешь это читать". Ощутимый запах типографской краски ещё не выветрился - Карелин явно один из первых, кто держит книгу в руках, и ему странно это осознавать. Он мог предположить, что диссидентскую литературу почти диссидентские поэты распространяют в своих таких же диссидентских кругах, но никак не среди очень дальних знакомых из партии. А ещё ему жутко не нравится обращение на "ты". Слава (или даже - о ужас - Славка) он только для близких друзей и Саши, остальные называют его товарищем Карелиным и их это вполне устраивает. Все, кроме одного, которому, кажется, в первую очередь стоило бы держать дистанцию. Слава не любит диссидентов и либералов. Славе кажется, что их искусство разрушает саму идею социализма изнутри. Даже принимая эту книгу после нескольких настойчивых попыток отказаться, Слава усердно делал вид, что все равно её не откроет. Но почему-то уже вторые сутки сидит, как завороженный, и листает новейшие страницы с вылитым на них текстом, вчитываясь в каждое слово, и с содроганием осознаёт, что, да, все это не так уж и плохо. Совсем не плохо. Он читал Бродского сотни раз до этого - с презрением, как и всех иммигрантов. Это презрение не менялось ни на что иное от раза к разу. Карелин не замечает никакой красоты в этом искусстве, он не видит в этом даже искусства, потому что личность автора всегда важнее того, что он делает, потому что предатель не способен глубоко чувствовать. Но сейчас, перелистывая страницы, ощущая, как продолжение строк уже отзывается в памяти, ему трудно понять свои мысли. Нет. Нет, все ещё плохо. И вообще, нужно отдать книгу сегодня же - Слава до конца недели не планировал появляться на пороге скромного заведения, где всегда собирался весь творческий бомонд, но он и так уже слишком долго держит книгу у себя. Можно подумать, ему есть до неё какое-то дело (можно подумать, нет). В любом случае, ему бы не хотелось хранить литературу диссидентов у себя дома, и дело даже не в том, что он брезгует, а в банальном расставлении приоритетов. Лучше остаться в партии, но без лишней книги на столе, чем вылететь из комсомола с Бродским в кармане. Слава отдергивает шторы и открывает окно, впуская в комнату прохладный воздух. Город медленно пробуждается ото сна.

***

Гена с явной неохотой разлепляет тяжелые веки. Ленинград встречает его настойчивой трелью будильника с прикроватной тумбы и лучами солнца, пробирающимися сквозь неплотно зашторенные (вчера он опять забыл позаботиться о том, чтобы задернуть их получше) занавески в цветочек. Тяжелая рука опускается на кнопку этой беспрерывно трезвонящей адской машины и в квартире вновь становится тихо. Удивительно тихо - даже несмотря на то, что сегодня суббота. Потому что кругом, как-никак, раскинулся вечно кипящий жизнью и лязгом механизмов индустриальных заводов, могучий Советский Союз. Гена еще пару минут лежит, обернув тонкое одеяло вокруг ноги, трет кончиками пальцев сонные глаза и залипает на солнечных зайчиков, отбрасываемых отражающими поверхностями его небольшой комнатушки. Блики переливаются и весело искрятся по потолку и стенам, и кажется, будто сам Бог посетил пространство этого убогого помещеньица, которое Гена, волею судьбы, вынужден называть своим домом. Только вот в СССР нет никакого Бога. И вообще никакого Бога нет. Так, очередные выдумки, в которые некоторые люди верят лишь потому, что они обещают что-то взамен. Гена же давно привык полагаться лишь на себя - и ни на кого больше. А еще Гене как всегда в голову лезут чересчур поэтичные и фривольные сравнения - и это, вообще-то, непростительно для советского человека. Еще и для учителя математики, по совместительству. Но это только между прочим. Гена тяжело вздыхает и, наконец, поднимается с холодной (что весьма необычно для последнего месяца весны) постели. Медленно и все еще сонно подбирается к окну и глядит сквозь - куда-то поверх него - на виднеющуюся вдалеке Неву-реку, на Петропавловскую крепость, на площади и мостовые, зажатые среди стареньких белокаменных зданий. Гена наизусть цитирует вслух сам себе строчки Бродского - вместо утренней зарядки (почти нарушение закона, при чем как первое, так и второе): "Каждое утро они идут на работу, раствор мешают и камни таскают, но, возводя город, возводят не город, а собственному одиночеству памятник воздвигают". Он бросает последний прощальный взгляд на бесконечно ленивый в это самое мгновение Питер, улавливая металлический блеск стальных крыш соседних домов, и наконец идёт собираться на работу. Сейчас только утро очередной рабочей (для учителей математики, коим он и является) субботы - а Гена, натягивающий свои привычные серые брюки и голубую рубашку, уже с нетерпением ждет - и немного страшится - вечера. Ему невероятно интересно: придет ли туда сегодня Он?

***

Слава, подперев рукой подбородок, слушает увлекательнейший рассказ только недавно вступившего в Ленинградский КСМ парня. Он, кажется, наконец-то нашёл терпеливого собеседника и теперь не может остановиться - истории про "отпадные броги", которые тот случайно увидел в ГУМе и теперь пытался узнать, можно ли ходить на комсомольские слеты в американских джинсах и буржуйских туфлях, никак не заканчиваются, а Карелина от них беспощадно клонит в сон. Почему-то самые выматывающие коллеги по работе всегда достаются именно ему. Когда с огромным плакатом, призывающим молодёжь вступать в комсомол, который было решено повесить у входа в университет имени Жданова, покончено, Славе уже не хочется совершенно ничего. Он только бросает долгий печальный взгляд на выведенные с краю строчки агитационного четверостишия его собственного сочинения и натянуто улыбается, поднимаясь из-за стола. - Отличная работа, товарищ, было очень приятно увидеть Вас на собрании. - Слава с энтузиазмом пожимает руку буквально светящегося от счастья парня (растерянно отмечая, что даже не запомнил его имени), поспешно прощается и не менее поспешно уходит. Сейчас не меньше семи вечера, но небо светлое и чистое - белые ночи неплохо способствуют потере ориентации во времени. Идти в единственное место, где он действительно кому-то интересен, нет никакого желания, но ноги уверенно несут его в нужном направлении. Слава Карелин заходит в метро и садится на поезд до площади Мира.

***

По пути в '1703' - излюбленное место всей творческой элиты, в чьих кругах вертится он сам - Гена пытается не думать о том, что на этот раз выкинет всегда до предела серьезный "товарищ Карелин" (Гена вновь вспоминает, как тот бесится, стоит ему только назвать его по имени - а он, к слову, проделывает этот маневр с завидной регулярностью - и оттого не может сдержать теплой улыбки). Старается не думать - но, как назло, думает только об этом. Потому что вот уже месяца как четыре - а именно тогда за порог их импровизированного творческого бара впервые ступил этот высокий худощавый парень с абсолютно идейным коммунистическим ебалом, каких еще надо поискать (и если бы можно было носить вместо одежды стяг советов, то он с вероятностью девяносто девять и девять процентов делал бы это, можно даже не сомневаться) - Гена окончательно потерял в жизни покой. Которого, надо отметить, и так ему всегда не доставало. Нет, действительно. Его жизнь - это сплошная череда противоречий, сложенных в единую полосу. И теперь эта полоса стараниями "Товарища Карелина" - тире самого большого идиота на земле, укравшего его сердце, тире гениального поэта, кладущего свой несоизмеримый талант на алтарь служению СССР, тире неисправимого коммуняги, всем сердем ненавидящего таких, как Гена - выкрашена в ярко-красный блядский цвет. И нет, не то чтобы у Гены были претензии хоть к одному из наименований красочного спектра - вообще-то, красный - его любимый цвет. Вот только Фарафонов вовсе не уверен любит ли его за то, что он воплощение чистого смелого вызова, борьбы и силы духа, или же за то, как чудесно он выглядит на значке Славы, который тот неизменно носит на груди (да, тот самый, с профилем Ленина), прекрасно дополняя и оттеняя не менее красные и пылающие очаровательные щеки этого неугомонного коммуниста, пока тот сам задыхается от возмущения из-за очередной гениальной (провокационной) реплики Гены. Нет ничего веселее, чем злить Вячеслава Карелина. А если серьезно - в его положении ничего иного и не остается. Гена ведь знает, что стоит только завести разговор о "том самом" - и он тут же окажется калекой на всю жизнь. Уж кому-кому, а господину "я-буду-называть-тебя-по-имени-даже-если-тебе-это-не -нравится" Карелин кости переломать наверняка и сейчас не прочь. Не говоря уже о том, что, вообще-то, он с легкостью может посадить его за решетку. По этой причине Гена предпочитает молчать. Ну, или не совсем молчать. Бесконечно спорить, подкалывать и шутить. И подбрасывать ему запрещенных авторов время от времени, куда же без этого. Хотя на деле, если подумать, Гена отрывает все эти драгоценные книги от самого сердца. Того же драгоценного Бродского, к примеру - практически впихнул ему перед самым уходом несколько дней тому назад. Гена с головой уходит в свои мысли и, когда на автомате дергает знакомую до боли металлическую ручку двери и входит внутрь, не сразу осознает, что уже прибыл в пункт назначения.

***

В полуподвале пахнет сыростью и дешевым табаком. Слава сидит в углу на импровизированном табурете, затягиваясь "Нашей маркой". Официальное место сборов их скромного творческого сообщества - крыло библиотеки на втором этаже здания, но почти все время они проводят в цоколе. Карелина и остальных партийных здесь воспринимают очень хорошо, несмотря на то, что большая часть относится к советской власти в лучшем случае нейтрально. К Славе обычно подсаживается какой-нибудь либерально настроенный поэт, восхищённым его талантом - действительно, не каждый пролетарский деятель пишет с такой неподдельной идейностью - и беседа об искусстве плавно перетекает в ожесточенные споры об устройстве политического аппарата. Но атмосфера здесь вполне дружелюбная и ненавязчивая - Карелин за день устал от общения, значит, у него есть возможность просто отдохнуть и покурить, молча наблюдая за давно знакомыми лицами. Так и происходит до тех пор, пока дверь не распахивается, впуская в дымное душное помещение ещё одного посетителя. Слава сразу же узнает знакомый силуэт даже в полумраке и неотвратимо морщится. Он надеется, что в тёмном углу его невозможно заметить, а книгу он вернёт, как только соберется уходить. Контакт с этой личностью Славе хочется максимально ограничить. Потому что ему - по вполне понятной причине - не нравится в этом человеке абсолютно все: его самоуверенность, его дерзость, с которой он заявляет о своих взглядах, когда никто из его окружения даже не думает говорить о подобном с партийцем, его постоянные попытки коммуникации со Славой, одна из которых (в последний раз) закончилась оставленной ему "Частью речи". Он правда надеется, что в тёмном углу его заметить невозможно - и решительно делает вид, что сам не замечает абсолютно ничего.

***

Генин взгляд рыщет по относительно небольшому пространству подвала, выхватывая в полумраке знакомые силуэты, пока, наконец, не цепляется за один- единственный - самый знакомый - и не останавливается на нем. Гена машет ему прямо с порога, а потом уверенным шагом направляется к тому самому дальнему столику, за которым расположился Слава. Тот, кажется, не сильно рад его видеть, судя по гримасе разочарования на лице - впрочем, это обычное дело, и Гена уже даже не удивляется - слишком привык за четыре месяца. Он пробирается сквозь импровизированные кресла, табуретки и редкие столы - по пути за руку здороваясь с каждым вторым посетителем - пока, наконец, не достигает объекта своих устремлений (и не только в качестве координаты пространства этого бара). - Привет, Слава, - в своей обычной насмешливой манере проговаривает Гена, замечая вспыхнувшие в глазах собеседника огоньки раздражения, и улыбается этому факту - что ж, по крайней мере, он вызывает у него хоть какие-то эмоции. - Скучал без меня?