И это точно

Слава не испытывает никаких эмоций. Совершенно никаких. Только сигарета в его пальцах переламывается пополам. Сейчас он готов даже выплатить штраф за хулиганство и вылететь из комсомола и партии навсегда ради одной только радости - с размаху заехать по самодовольному лицу напротив. Он устал и не настроен на праздные разговоры о поэзии или на политические дебаты. Главный неутомимый комсомолец всего Союза Вячеслав Карелин, кажется, впервые за долгое время настолько вымотан после трудовой недели. И меньше всему ему сейчас хочется слышать этот невероятно раздражающий, со слишком уж явной издевкой, голос. Но Слава только вдавливает окурок в пепельницу и обреченно потирает пальцами веки. - Обойдемся без фамильярностей, товарищ Фарафонов. - И если в любой другой день он бы с огромным удовольствием принял эстафету непрерывных насмешек и бесконечных демагогий, сейчас он и говорит-то с большой неохотой. Возможно, только потому, что говорить приходится именно с этим человеком. Человеком, без общества которого он мог бы вполне себе прекрасно обойтись. - Что на этот раз? Принесли мне Пастернака? Или сразу Солженицына - действительно, что уж там мелочиться? Слава сам удивляется холоду, звучащему в собственном голосе - видимо, все же научился плохому у знакомых из комитета госбезопасности - потому что таким тоном вполне можно проводить самые изощренные допросы. А еще почему-то удивительно легко - и совсем не стыдно - говорить с Фарафоновым именно так, без присущей ему напускной вежливости. В конце концов, он сам явно на это напрашивается. Слава облокачивается о (совершенно не стерильную) поверхность стола, за которым сидит, с поддельным интересом глядя на своего внезапного собеседника. Смотрит выжидающе, прикуривая новую сигарету, приподнимает брови устало и как будто спрашивая - откуда же ты свалился такой, Гена Фарафонов, и почему именно на мою голову - а еще знает, что стоило бы уже отдать ему чёртову "Часть речи" и уйти отсюда, и не возвращаться до тех пор, пока не сможет говорить с ним спокойно, без почти необоснованной агрессии и презрения, но - медлит. Славе кажется, что этот бесстрашный товарищ подошёл к нему не за чем-то, а просто пообщаться, как делал сотни раз до этого. Славе кажется, что тот был бы и не против, если бы он оставил запрещенный сборник у себя - возможно, Фарафонову просто нравится думать, что у него получается медленно разрушать Славину ненависть ко всему диссидентскому и "неправильному". Хотя, безусловно, на самом деле ему это не удаётся. Даже несмотря на то, что все утро Карелин провёл за изучением творчества небезызвестного И.А. Даже несмотря на то, что он до сих пор не вернул книгу и не покинул это место. Нет, конечно же не разрушает. Фарафонов - обычный любитель пережитков капитализма, к тому же очень настойчивый и раздражительный, а социалистические идеи, которым верен Слава, нерушимы. И сейчас он даже почти в этом не сомневается.

***

Гена все равно чувствует небольшой укол в область грудной клетки, несмотря на то, что знает - за всё время их "общения" пора было уже давно привыкнуть к не самому дружелюбному отношению к его персоне со стороны "товарища Карелина". - Ну, что же ты так, для тебя я просто Гена, - не убрать с лица улыбку он заставляет себя огромным усилием воли. Потому что улыбаться совсем не хочется - особенно под таким тяжелым взглядом напротив. Почему-то именно сегодня Слава выглядит каким-то чересчур заебавшимся, выдохшимся, словно резиновый шарик, из которого выкачали весь воздух. - Как вы неприветливы ко мне нынче, гражданин, - он кривит губы в напускно-обиженной усмешке. - Где ваша советская почтительность? Слава хмыкает. - Будь я неприветлив, мы бы с вами не вели безмятежных разговоров, - стряхивает пепел, выпуская дым в сторону, хотя невозможно сильно хочется выдохнуть его прямо в наглую морду собеседника - может, хоть так до него дойдёт, что общество Славы - не лучший вариант. В особенности сейчас. В особенности для Гены. - И вообще, товарищ Фарафонов, - никакой не "просто Гена", он специально выделяет обращение интонацией, - на вашем месте я бы не привлекал к себе лишнего внимания. Это хорошо, что вы настолько отважны, но распространение запрещённой литературы, как вы знаете, наказуемо законом. Слава достаёт из портфеля новенький сборник и вместо того, чтобы бросить его на стол, показывая все презрение (теперь уже отчасти напускное) к этой культуре, только протягивает книгу её владельцу. Не то чтобы он всерьёз переживал за будущее Гены - нет, он и сам порой испытывал невероятное желание как минимум устроить ему лекцию на тему "что такое хорошо, а за что в славном Советском Союзе он уже должен бы оказаться за решёткой" - но, в конце концов, кто его знает. Вдруг он носит самиздатовских иммигрантов и кому-то ещё, старающемуся выслужиться перед партией. Доказать Генину причастность - раз плюнуть, а Слава и все, кто в этом замешан, потом вместе с ним отправятся под суд за недоносительство. Ничего хорошего, словом. Да, Слава и впрямь перечитывал тоненькую книжицу раз за разом с совершенно нездоровым интересом, более того - выписал несколько самых лучших строк на отдельный лист бумаги, который вскоре почти случайно затерялся среди записей со вчерашнего слёта. И да, ему действительно не хотелось бы, чтобы за распространение подобного в обход закона беспечный Фарафонов попал в неприятную ситуацию. Естественно, только потому, что Слава сам в этом принимал участие всякий раз, когда тот оставлял ему новое деяние не вполне разрешенной литературы. А ведь сам Гена пишет замечательные произведения - Слава имел удовольствие читать их задолго до того, как познакомился с ним лично (и был неприятно удивлён тем, что такой талант пропадает зазря из-за чертовых антисоветских настроений) - ну почему бы ему не интересоваться творчеством, которое не запрещает партия? Кто ему мешает это делать? Нет же, надо непременно читать маргиналов и диссидентов и самому писать нечто на грани, а вдобавок ещё и подсовывать все это идейным комсомольцам. Иначе ведь неинтересно. Слава вздыхает. - Так мне стоит поблагодарить бога за возможность побывать в вашем драгоценном обществе? - Гена пропускает косвенные угрозы мимо ушей. - В таком случае, я готов. Благодарю вас за то, что тратите на меня, неверного, свое бесценное время. Я правда этим польщен. Особенно, - он наклоняется вперед, оказываясь к Карелину почти лицом к лицу, - учитывая, тот факт, что вы меня так люто ненавидите. Свои же слова полощут по сердцу ножом, но Гена привык - и почти не обращает на это внимание. Он только так и продолжает стоять так - склонившись над столом и уперевшись ладонями о его твердую поверхность, и внимательно смотрит в синие глаза напротив. От Славы пахнет папиросами и самим духом какой-то внутренней, беспрестанно текущей по венам революции, и Гене сложно придумать всему этому название или хоть как-то идентифицировать. Поэтому он просто наслаждается бесконечным небом под его ресницами и думает, что если бы Карелин прочел в данный момент его мысли, то "товарищ Фарафонов" был бы уже не жилец. Гену же, однако, это только странно будоражит - а еще чуточку злит. Потому что ему легче пойти сброситься с крыши, чем навсегда отказаться от этих непрекращающихся прений между ним и этим неисправимым партийным коммунистом, к которому он испытывает совершенно неподобающее, неправильное, иррациональное влечение. - Никого я не ненавижу, Фарафонов, не выдумывайте. - Слава кривит губы, рефлекторно отклоняясь назад и неосознанно отводя взгляд. Наглейшее вторжение в личное пространство. Либо это провокация - с какой целью? - либо у кого-то сердце качает не кровь, а чистое безрассудство. Товарищ Карелин похож на преданного партии комсомольца, похож на верного и искреннего заступника режима, который, к тому же, большую часть времени обитает в кругах, приближенных к органам безопасности. Ладно, предположим, он похож на человека, который дышит революцией, непобедимым кислородом восстания и свободы. Но он уж точно никаким образом не напоминает ни одного из Гениных дружков-либералов, которые готовы терпеть подобное. Хотя с ними он почему-то так себя и не ведет. Славе не нравится, что с ним явно играют. Вероятно, это весело - дразнить коммуниста антисоветскими идеями и с нетерпением ждать момента, когда тот не выдержит и настучит на тебя в ближайшее отделение. Но вот ему от такой перспективы не весело совсем - скорее тошно из-за своих же мыслей. Какое там равенство и братство, если ты способен донести на своего же, по сути, коллегу (каким бы надоедливым и наглыми он ни был) и испортить ему жизнь из-за дурацкой буржуазной поэзии? Слава всё ещё держит "Часть речи" в вытянутой руке, надеясь, что собеседник додумается забрать книгу и наконец-то отстать, сжимает корешок побелевшими пальцами так, что от напряжения они даже подрагивают. В сложившейся ситуации его раздражает абсолютно всё: дерзость и явно наигранная развязность Гены; то, как близко он к нему находится - в небольшом помещении и так относительно душно; всё, что он говорит в его адрес. Потому что это является правдой лишь отчасти. Он действительно почему-то всё ещё тратит на Гену свое время, хотя, вероятно, давным давно мог бы это прекратить - но не ненавидит его даже сейчас. Будь все так, как считает Фарафонов, если бы вместо сердца у него был значок ВЛКСМ, он бы решил вопрос гораздо более радикальным методом, а в итоге сам же раз за разом переступает черту закона - просто принимая все это, выслушивая, перечитывая все неприятные ему самому мысли и настроения и никому об этом не сообщая. Слава держит себя в руках только потому, что сделал бы так в любой другой раз - возможно, даже с удовольствием подыграл бы - но сейчас ему приходится прикладывать огромные усилия. Если это провокация, то сейчас она почти удается. Гене хочется спросить: "Что не так?". Гене хочется протянуть руку и накрыть ею ладонь Славы, тем самым опустив ее на стол вместе с крепко зажатой в ней книгой. Гене хочется улыбнуться и сказать так уверенно, как только он может: "Всё будет хорошо". Гене хочется всего этого, но он знает что это - тухлый номер. Поэтому он опускается обратно на свой стул, вздыхает и сцепляет руки на груди. - Себе оставь, - Гена поворачивает голову и смотрит куда-то в бок - на импровизированный бар в углу, куда то и дело подходят некоторые посетители. Он чувствует невысказанную горечь на своём языке и теперь не смотрит на Славу. На минуту между ними повисает тишина. И весь мир, кажется, тоже замирает, погружается в эту бесконечную пустоту, растущую между ними бездонную пропасть. - Пусть это служит напоминанием, что гребанные диссиденты тоже могут создавать нечто прекрасное, - Гена, наконец, действительно не выдерживает и после этой своей реплики тяжело встает на ватных ногах. - Храни ее бережно. Пожалуйста, - сдувает несуществующие пылинки с красной футболки, оттягивая ее за краешек, и на прощание всё же решается взглянуть на собеседника. Он смотрит прямо и уверенно. А еще - с сожалением. Наверное, сейчас это даже можно вполне явно прочесть в его взгляде. Но именно сейчас Гене плевать. Он медлит только потому, что отчего-то все еще хочет услышать голос Славы. Пусть это будет даже пожелание отличного пути куда подальше, сказанного в язвительно-агрессивном тоне. Слава не двигается и не сводит взгляд с совершенно неприметной точки на стене - даже тогда, когда чувствует, как огонь тлеющей сигареты обжигает пальцы, даже тогда, когда слышит, с каким надрывом (и откуда он только взялся после привычного издевательского тона?) Гена произносит свои реплики. Сигарета догорает, заканчивается, как заканчиваются остатки настроения, и Слава комкает её в пальцах, прижимая к стеклянной поверхности пепельницы. Когда он все-таки заставляет себя посмотреть в сторону Гены, то непременно хмурится. Он ничем ему не обязан, чтобы его испепеляли настолько тяжёлым взглядом, но почему-то все равно чувствует свою вину. За что? Ну, наверное, за то, что идея для него важнее чьих-то интересов, даже тех, которыми с ним по неясной причине отчаянно хотят поделиться. За то, что продал душу чудесному кумачовому Октябрю и разучился радоваться чему угодно, кроме медленных шагов на пути к построению коммунизма. В ответ на его слова с губ срывается только хриплое упрямое "Не могут". И это - чистейшая ложь. Возможно, самая большая ложь из всех, что он когда-либо говорил. Ведь могут - Слава проводил бессонные ночи над всеми запрещёнными книгами, вчитываясь, улавливая в них здравый смысл - просто он никогда не сможет в этом признаться. Он прикусывает язык, когда понимает, что именно сказал, скорее автоматически после сотен споров о "гребанных диссидентах", чем осознанно. Сейчас такая обычная фраза звучит жестоко - это не просто непризнание чужих интересов, это могло бы быть идеальным доказательством того, что он действительно люто ненавидит Гену. Потому что, даже видя его настоящий настрой, не остановился. Он хочет сказать, что будет хранить этот чертов сборник бережно, раз уж он так дорог Фарафонову, если только тот ответит, зачем же в таком случае отдаёт книгу ему - никто не стал бы жертвовать самым ценным из-за того, кого недолюбливает. Он хочет сказать, что ему жаль; что будь Гена хоть немного ориентирован на текущий политический курс, он был бы самым, самым великим и известным поэтом, и ему бы не пришлось зарабатывать на жизнь дерьмовой работой в школе, обитая в полумаргинальных кругах. Хочет, несмотря на то, что сам никакого отношения не имеет ни к Гене, ни к его жизни. Хочет - но в итоге говорит то, что сказал, и ставит достойную точку в разговоре. Достойную своего образа бессердечного идейного робота. Избавился от собеседника. Молодец. Добился своего. Ты же этого и ждал, Слава, разве нет? Ты же хотел, чтобы от тебя наконец-то отстали? Вот только Слава теперь абсолютно точно этому не рад.