И это точно

Слава всю ночь курит у распахнутого окна, не обращая внимания на то, что Саша уже давно заканчивает с плёнкой и уходит спать. Слава всю ночь размышляет - о разрушенных идеалах и непонятном чувстве горечи. Непонятном чувстве горечи, которое обостряется, когда он думает про вполне конкретного человека. Слава бесцельно перекладывает бумаги с места на место, не отдавая отчёта своим действиям. Кажется, изначально он хотел перебрать их, чтобы уже завтра иметь возможность вернуться к обычной жизни со слётами комсомола, партийными встречами и кучей обязанностей. Или просто пытался получше спрятать "Часть речи". Он выпадает из реальности и какое-то время раскладывает документы, снова их собирает, опять раскладывает - с невероятно сосредоточенным видом, даже не думая о том, что делает, механическими, доведёнными до автоматизма движениями, пока не смахивает на пол химический карандаш. Раздётся глухой стук. Слава даже вздрагивает, запоздало осознавая, где он вообще находится и чем занят. Он вздыхает и хочет уже оставить карандаш на столе и уйти спать (упаднические размышления на кухнях по ночам до добра не доводят), но тот внезапно идеально ложится в его пальцы - и Слава впервые за долгое время чувствует странное чувство. Чувство, которое, если и появляется, поглощает целиком. Карелин хмурится. Порыв? Чёртов творческий порыв? Да неужели? После стольких попыток написать хоть что-то в нормальной обстановке, у него появляется желание создать шедевр в три ночи, карандашом, на обрывках записей с последнего пленума? Очень хорошо. Просто замечательно. С каких, интересно, пор товарищ Карелин вдохновляется от своих несчастных душевных переживаний и пишет - о нет - стихи при свете луны, страдая от бессонницы, как последний декадент и сентиментальный идиот? Не с тех ли самых, когда он перестал верить в партию? Ужас, товарищ Карелин, отвратительно. Идейный строитель коммунизма не может построить даже свою собственную жизнь. О чём уж тут говорить. Слава неуверенно вертит в руках чистый листок, думая, стоит ли вообще этим заниматься - в конце концов, это ничего не даст. Писать лирику для масс ему никто не позволит, публиковать такое от певца пролетариата было бы крайне недальновидно. Если он перестал писать про партию, а начал про себя и какую-нибудь неразделенную любовь, это значит, что у партии закончилось то, что может людей вдохновлять. Но как партия может перестать вдохновлять людей? Это же просто уму непостижимо. Слава не хочет ничего писать - во всяком случае, он себя в этом уверяет, потому что это не имеет совершенно никакого смысла - но когда грифель касается бумаги, процесс уже запущен. В голове рождается фраза. Одна единственная. Избитая, плохое-плохое клише - что поделать, товарищ Карелин никогда не писал лирику. Но за эту самую фразу цепляется мысль, и ещё одна, и третья, собираясь в огромную цепочку, и на каждую фразу появляется другая, в том же ритме и слоге. Это почти не сложно. Так же, как писать про партию и светлое будущее, когда ты в это веришь. Слава даже не думает, о чем пишет - всё как будто накопилось за это долгое время застоя, переосмысления, за все те дни, когда он собственноручно пытался выстроить заново разрушенные идеалы - и раз за разом проваливался. Слава впервые пишет о том, что чувствует, видит, вымещает на бумагу чистый поток мысли, а не заготовленные фразы, которые как под копирку повторяют придуманный в государстве стандарт. Славе не нужно подстраиваться под цензуру, потому что этого никто не увидит. Он вообще скорее всего выкинет это сразу после того, как напишет. Но всё державшееся взаперти вырывается наружу, и Карелин полностью исписывает клочок бумаги, не перечитывая написанных строк, потому что, конечно, боится. Боится, что увидит там то, чего не ожидал от себя даже сейчас. Что поменялся слишком сильно. Главная идея в его любимом чудесном СССР - стабильность. И это именно то, чего Славе так сильно не хватает последний месяц. Если бы Слава перечитал всё то, что вывел неровными синими полосами поверх мятой бумаги, то, скорее всего, испугался бы ещё больше. Потому что всё это мог написать кто угодно - диссидент, конченый маргинал, который стремится угодить под расстрельную статью, кто-нибудь (чёрт с ними) из знакомой либеральной компании - но не Вячеслав Карелин. Буквальное отречение от всех прошлых идеалов, столпов, на которых держался весь его мир, как исповедь обреченного, как нечто, что он никогда не решился бы произнести вслух раньше. И признание - не открытое, не сказанное прямым текстом, но слишком явно читающееся и невооруженным глазом. Признание в том, о чём он не допускал даже мысли. Если бы Слава перечитал всё то, что написал, он бы сжёг это, не задумываясь, в тот же момент. Но Слава только пробегает по строчкам невидящим взглядом, не разбирая ничего из того, что написал, потому что слишком сильно устал, потому что порыв ушёл, оставив его разбитым и подавленным, а теперь он понятия не имеет, зачем вообще ему поддался. Он несколько минут растерянно смотрит на разворошенную стопку бумаг, а затем тянет руку к лежащему на подоконнике сборнику. Не приходя в созание, кладёт в него исписанный листок - в голове почему-то бьётся мысль, будто то, что может его скомпрометировать, лучше бы хранить вместе и отдельно от всего остального - захлопывает и пытается неазметно втиснуть между бумагами, но бросает эту затею после нескольких неудачных попыток и кладёт его рядом. В конце концов, завтра к нему никто прийти не должен. Никто не увидит. Слава достаёт последнюю сигарету, прикуривая - нервно. Он чувствует себя настолько опустошенным, что нет сил даже тянуться за пепельницей. Нет. Это плохая идея. Нельзя жить с упадническими настроениями - только не в этой стране, не сейчас. Он пойдёт в райком КСМ завтра же, даже если его там не ждут, просто чтобы занять себя чем-то, кроме самоистязания. Он не прекратил верить в партию, это просто разумные сомнения. Вера рождается в сомнениях. Всё в порядке. Ничто не вышло из привычной колеи. Завтра нужно будет попытаться начать всё заново. Желательно - с самого начала. Последней разумной мыслью становится мысль о том, что было бы неплохо вернуть всю накопившуюся в доме диссидентскую литературу её обладателям. И нет ничего страшного в том, чтобы встретиться с Фарафоновым. В конце концов, он извинялся перед ним. В конце концов, они не имеют ничего общего. Думать об абсурдности своих мыслей и нереальности планов не хочется совсем. Карелин устал. Устал так сильно, как не уставал ещё никогда - сразу от всей своей катящейся к чертям жизни. Слава засыпает к утру, согнувшись в неудобной позе за столом, и ему снится только одно - общающийся с кем-то другим (вероятно, не таким прожженным коммунягой), совершенно искренне улыбающийся поэт-диссидент Геннадий Фарафонов.