И это точно

Ладно. Возможно, Гена все же слегка переигрывает, изображая на лице выражение абсолютного счастья. Возможно, переигрывает, когда смеется с шутки Никиты слишком уж громко. Возможно, Гена переигрывает самого себя, когда старается не смотреть на то, как уходит Слава. И все равно не может содержаться в последнюю секунду - оборачивается на захлопнувшуюся дверь. Веселье как рукой снимает. Слава опять убежал, опять позорно смылся, и вроде глупо было ждать от него хоть каких-то действий после всего, что между ними произошло, но... Гена ждал. Наверное, он просто сумасшедший. Кому еще понравится издеваться над самим собой таким чудовищным образом? Влюбиться в мужчину (и это в СССР! В СССР, где подобное уголовно наказуемо!), и более того - чуть ли не злейшего врага, так яростно отрицающего всё то, о чём имеет вольность говорить Гена. Хочется взвыть, потому что это правда - совсем-совсем не смешно, похоже на рок судьбы или наказание свыше - бога, конечно, не существует, но почему-то когда надо - все беды сыпятся непременно на Геннадия Фарафонова. Одна такая высокая, стройная беда с синими глазами и каменным изваянием вождя вместо сердца. Гене хочется малодушно рассмеяться от своего этого сравнения - какие-то жалкие попытки доказать самому себе, что "товарищ Карелин" - ему не ровня, и вообще, пора выбросить из головы подобные глупости, но это ведь Гена. У Гены в крови непослушание и вызов самой системе. Видимо, во всем. - Эй, ты меня вообще слушаешь? - Никита щелкает пальцами перед лицом, и только это его отрезвляет. - А? - Гена вскидывает голову, чувствуя некоторую неловкость от того, что ненароком использовал друга в качестве приманки. - Да-да, прости, что-то неважно себя чувствую, - Гена хватает свой дипломат и встает. - Я, наверное, пойду, - он одергивает футболку и протягивает правую руку собеседнику, одной ногой (и головой) находясь уже за пределами здания, на улице - туда, куда десять минут назад ушел Карелин и которого там уже наверняка нет. - Был рад повидаться, - дежурная улыбка, и через минуту дверь уже захлопывается за ним, оставляя Никиту в полном недоумении на весь оставшийся вечер. *** Домой Слава возвращается в подавленном состоянии, и Саша смотрит на него удивлённо - уходил с такой уверенностью, что все будет хорошо, что возвращение в старый круг станет глотком свежего воздуха, а в итоге... Конечно, напускное - вся эта надежда на лучшее. Просидев несколько недель в своей собственной квартире, как в застенках, пытаясь вымучить из себя хоть что-то, что требует партия - уже не с высокой целью, а ради элементарного заработка "на еду" - человек физически не сможет быстро вернуться в прежнюю среду. И Слава, который сейчас выглядит так, как будто все это время лежал в мавзолее вместо Вождя, лишнее тому доказательство. Карелин устало опускается на стул, пряча лицо в руках - хватит уже эмоций за этот день. Теперь у него их в переизбытке. Саша молчит и уходит развешивать свежую плёнку на проявку, и Слава благодарит её (мысленно, конечно), потому что ему сейчас очень полезно отдохнуть от любого общества, а сам запоздало осознаёт, что все это делалось не ради его удовлетворения и саморазвития, как раньше. Книгу он дописывал только для того, чтобы их жалкое подобие семьи протянуло ещё хотя бы полгода на выплатах. Пора вырастать, Славик. Ты уже сам не веришь в свои сказки о светлом будущем, но тебе придётся убеждать посторонних в их правдивости, чтобы выжить. Добро пожаловать во взрослую жизнь. И Слава не волновался бы по этому поводу - он переосмыслял свои идеалы все это время, но сегодняшний вечер сработал, как спущенный курок. Слава находит в ворохе бумаг, рукописей, писем, договоров зачитанный за эти недели серый неприметный сборник - и не открывает его. Так и застывает, не решаясь открыть, в который раз провести пальцами по смазавшимся карандашным буквам, перечитать уже наизусть заученные строки. Слава чувствует незнакомый - скорее, давно забытый - привкус горечи на языке, потому что впервые, кажется, полностью осознаёт, насколько ошибался до этого. По поводу каждого чертового явления в своей жизни. Все прекрасные наивные аксиомы, прививавшиеся ему с детства, в которые он верил всем сердцем, почему-то теряют свою силу из-за одного единственного человека. А, может, сомнения копились все это время - с каждой оплошностью партии, которую замечали все, но делали вид, что в упор ничего не видят - копились, копились, и нужен был только толчок, один единственный шаг, чтобы сорвать клапан и все разрушить. Слава чувствует, что вся его жизнь до этого, все, чем он жил и дышал, не имеет смысла, и он впервые чувствует себя действительно разбитым. Он вспоминает, как счастливо смеялся Фарафонов - человек, которого он должен считать врагом партии и народа, которого раньше он видел только как бесчувственного провокатора, и который, оказывается, на самом деле умеет чувствовать. Причём делает это гораздо лучше, чем Слава. Человек, который за любое действие в своей жизни может попасть под расстрельную статью, оказывается, прекрасно осознает, что делает, и идёт на этот риск по своему желанию. И почему-то именно от этого знания становится тяжелее всего.