Тигр! Тигр!

НИЧТО НЕ ИСТИННО, ВСЁ ДОЗВОЛЕНО. Уильям Берроуз «Города красной ночи» -------------------------------------------------------------

Вы видите здорового охотника за головами. На значке у него написано: «Я — Кристофер, ты — мясо». Описание в игре Fallout

      — Из всего нашего взвода, — говорил Виктор, ловко прогоняя пулю между пальцев, — из двадцати несчастных обреченных ублюдков — присутствующие не учитываются — читают трое. Логан сидел с книгой на земле, облокотившись о пальмовый ствол. Низкий голос брата разгонял тень над его головой. — Под чтением я имею в виду не письма из дома, прочесанные граблями цензуры, и не эротические журнальчики, помогающие подрочить на досуге. Справедливости ради, «Плейбой» печатает рассказы. Удивительно, верно? Кто бы мог подумать о литературе среди кроличьих ушек и розовых попок? Тебе было об этом известно? Речь сопровождал забористый мат сержанта Келли, обещающего кому-то заявиться к нему домой и отодрать его мамашу на половичке в коридоре. От звучания этого дуэта Логану хотелось заткнуть уши. — Нет, под чтением, — невозмутимо продолжал Виктор, — я имею в виду не сказки братцев-кроликов. Я говорил о настоящих книжках. Что такое настоящие книжки? Если бы не ты, Джимми, я, может быть, и не знал бы. Я читать научился уже во взрослом возрасте. А благодаря тебе я знаю, что это страницы, упакованные под обложки. Если обложка мягкая, перед нами дерьмо. Если твердая — классика или бестселлер. Ты заметил, какая обложка у твоей книги? Логан молчал. Если поощрять Виктора, будет еще хуже. — Так вот, — говорил Виктор. — Среди читателей у нас трое. Джонсон, строящий из себя интеллектуала, читает сейчас что-то французское и высоколобое про чуму. Дурачок мечтает поступить в колледж, «когда все это кончится», и портит по ночам свои «минус пять». Интересно, продолжал бы он так дальше стараться, если бы ему объяснили, что «это» не кончится. Свежее мясо держится тут неделю, если только не повезет заболеть малярией и попасть в госпиталь. Логан перечитал абзац в третий раз и опять забыл, с чего начинал. Слова в книге беспорядочно сталкивались между собой. Отпечатываясь в черепе, зудели. Он планировал, когда закончит, перечитать задом наперед и посмотреть, что изменится. В книге или в черепе. — Второй чтец у нас Мендес, — Виктор загибал пальцы, как будто мог забыть, сколько народу перечисляет. — Католик, который перековался в сатанисты. Перекрасился из черного в белое, из овцы — в волка, сделался аборигеном, переменил шкурку… — Я понял, — не выдержал Логан. — Останови свой понос плохих сравнений, пока у меня башка не лопнула. — «Понос»? О, вот как? — Отьебись от меня. — Ух, как грубо, — Виктор покачал головой. Логан не ответил, но остановить Виктора было невозможно. С пути он не сворачивал никогда. — Так вот этот псих, естественно, читает. Естественно, Библию. Сатанинскую, но Библию. Потому что он ревностный, праведный сатанист. Не сомневаюсь, что раньше он был точно таким же католиком. Принимал причастие, теперь трахает девственниц на черных алтарях, или чем там эти ебанаты занимаются. Готов поклясться, делает он это с тем же выражением лица, с каким раньше исповедовался. А все потому, что смена религии ничего не меняет в человеке. Согласен? Логан закатил глаза. Небо было низким, жидким и обещало всемирный потоп. — Насчет Библии. Не знаю, известно ли тебе, что ее написал некий чокнутый и претенциозный мудак. Библия называется «Книгой Люцифера». А звать этого княжича Тьмы, соответственно, Антон ЛаВей. Подвизался раньше в цирке, подбирал говно за слонами, потом решил основать свою церковь. Логичное продолжение карьеры, не так ли? Говорят, у него что-то было с той блондиночкой из кино. Как ее, Марион Монро? Хорошая девочка, я бы вдул. Ты бы вдул в ближайшее дупло, зло подумал Логан. Оставь меня, блядь, в покое. Ему все чаще хотелось сбежать, и он бегал в книжный абсурд, валился в чужое помешательство, утопал в странности слов: «Танцующие мальчики раздеваются в стриптизе до самых внутренностей, женщины запихивают себе в пизду отчленчнные гениталии, вращая бедрами, виляя задницами и кидая их затем своим избранникам…. Религиозные фанатики разглагольствуют перед толпой с вертолетов и дождем обрушивают на их головы каменные скрижали, исчирканные бессмысленными посланиями…» Абсурд пересекался с действительностью. Поразительно, как близки они были. Дожди, вертолеты. Словно про 'Нам. «Люди-Леопарды разрывают просто людей на куски железными когтями, отфыркиваясь и урча…» Люди-Леопарды — словно про них. — Наконец, ты, детка. — Виктор убрал пулю в карман штанов, присел на корточки и попытался поймать его взгляд. — Конечно, я не против. Если хочешь читать — читай. — Я как раз твоего разрешения и ждал, — сказал Логан. — Отвали, а? Мешаешь. — Я ему мешаю, — вздохнул Виктор и подцепил кончиком когтя цепочку с жетоном на его шее. Он крикнул в сторону группы солдат, разбивающих палатку по соседству: — Ему брат мешает! — ухмыльнулся с намеком: — Любимый брат. Логана зарычал, это шоу разозлило его и немного обеспокоило. От людей повеяло любопытством, но оно быстро скисло. Они с Виктором проходили по разряду невидимок. Их даже во время активных боевых действий старались поменьше замечать. Трепотня начиналась за спиной. — Виктор… — предупреждающе начал Логан. — Детка, — перебил Виктор. — Как я сказал, хочешь читать — читай. Вопрос в том, что ты читаешь. Я заглянул на днях. Мало что может меня впечатлить. Но твое чтение… Он вырвал книгу из рук Логана. — «А стоит такой крысе вякнуть: «Я гомик, и мне нраааавится» или «А тебе кто отрезал, урод двухдупельный?» — значит, это вякает квадратная крыса, так провякать. За время моей довольно непродолжительной работы психоаналитиком — источник достачи для Общества — один мой пациент кинулся в амок с огнеметом посреди Большого Центрального вокзала…» Виктор расхаживал перед Логаном, как учитель, зачитывая вслух его провальное сочинение, чтобы опозорить перед классом. — «Двое совершили самоубийства, а один сдох на кушетке как крыса джунглей (крысы джунглей подвержены смерти, если внезапно оказываются в безнадежной ситуации). И вот его родня начинает гундеть…» Он посмотрел на Логана. — Крыса джунглей? Квадратная крыса-гомик, совершающая самоубийство на вокзале? Что это за шизо-хуйня? Логан встал и вытянул руку: — Отдай. Виктор отскочил в сторону и глумливо зачитал: — «Милый читатель, уродство этого спектакля сношает любое описание…» Это уж точно, — хмыкнул он. — «Кто еще может вешать слабую и покорную тварь и ловить ее сперму ртом, точно порочный пес? Милый читатель, я принужден уберечь тебя от этого, но перо мое своевольно, словно Старый Мореход…» Милый читатель, у тебя крыша от этого не поедет? — Не поедет. И какого хрена ты лазаешь по моим вещам? — Ну, я же должен за тобой присматривать. — Спасибо, я как-нибудь сам. — Логан тряхнул рукой: — Верни! Между губами Виктора мелькнули клыки. — Или что? — Или я сам заберу. Не хотелось бы до этого доводить, книжка порваться может. Несколько мгновений Логан наблюдал, как напрягшиеся мускулы его брата очерчивались для рывка. Но Виктор вдруг передумал; без предупреждения швырнул книгу в пальму. Логан перехватил ее в полете; книжка в дешевой обложке жалобно хрустнула. — Знал бы мудака, который тебе это продал, башку бы ему открутил, — проворчал Виктор. — Твой вечный ответ на любые вопросы. Открутить башку. — Обычно работает. — Обычно проблем после много. Логан опустился на землю, прислонился к стволу. Раскрыл книгу. Он опять забыл, о чем читал. Виктор навис над ним, набрасывая тень, как огромный плащ. — Бросил бы ты этот мусор, он тебе мозги засоряет. Логан задрал голову. Скривился. — А что мне их прочищает? Гул «Б-52» в небе? Вчерашние вопли в деревне? Я лучше буду читать свою шизо-хуйню. — Ты просто напряжен. Тебе надо расслабиться. — И ты знаешь, как? — Допустим, — ухмыльнулся Виктор. Логан безрадостно рассмеялся. — Так бы сразу и сказал! Какого хуя эти брачные игры? Виктор нахмурился. — Считаешь, мне только это нужно? — Ах, прошу прощения, — процедил Логан. — Кажется, я причинил тебе боль. — Слушай, я действительно волнуюсь за тебя. — Не ходи в следующий раз вокруг до около. Говори прямо, что хочешь меня выебать. Раньше ты не стеснялся. Виктор покачал головой. — Нет, ты определенно решил меня оскорбить. — Ты еще скажи, что я не прав. — А вдруг не прав? — Виктор снова сел перед ним на корточки, обхватив его колени руками. — О ком мне еще волноваться, как не о своей семье? И почему ты решил, что я хочу именно этого? — А то я не знаю, как ты пахнешь, когда на уме у тебя трах? — Примерно так же, как ты. — Ну, от меня ты этого не почуешь. Логан попытался его оттолкнуть. Безрезультатно. — Жаль, — вздохнул Виктор. — Я начинаю тосковать по тому времени, когда я в любой момент укладывал тебя на спину или живот, и ты никогда не жаловался. И был еще мокрый с предыдущего раза. Может, объяснишь, что изменилось? Логан сколупнул его руку со своего жетона, но не смог высвободить колено. — Ты меня отпустишь или как? — прорычал он. — Или как, — обронил Виктор с ленивой улыбочкой, которая предваряла самые его опасные действия и безрассудные поступки. — Хочу смотреть на что-нибудь красивое, а Марион Монро здесь нет. — Красивое, — фыркнул Логан. — С расстояния, блядь, смотри. — На расстоянии я не могу потрогать твой хуй, — Виктор поднял руку выше на его ноге. — Я тебе пальцы оторву. — Уже лучше, — улыбнулся Виктор. В отдалении бухнули первые громовые раскаты. Воздух еще сильнее сгустился влагой, и те клочки одежды, которые пока не липли к телу, присосались к коже пиявками. Душно… В этом климате тянуло лишь к двум вещам — к насилию или в сон. В крови появлялось что-то ядовитое, шипящее… — Я не буду с тобой драться, — наконец сказал Логан. — Не в настроении. — Я и не собираюсь драться, — мягко, примирительно сказал Виктор. — Хорошо, — Логан скрипнул зубами, — тогда выкладывай, чего тебе от меня надо? — Чтобы ты со мной поговорил. — Я уже с тобой разговариваю! — А если я хочу, чтобы ты выебал меня? Кажется, эти дни тебе особенно нравятся. Тебя потом ноги не держат. Логан оглянулся: не услышал ли кто. — Тоже не в настроении. — Он с силой разжал пальцы брата и скинул тяжелую ладонь со своей ноги. — Серьезно, отъебись. Я хочу читать. — Про квадратных крыс-гомосеков? — Я бы тебя и на чумных променял. И, Виктор, — прошипел он, — про нас с тобой говори, блядь, потише. И лапы держи от меня подальше. О нас и так болтают черт знает что. Виктор поднялся. Несмотря на огромный рост и вес, в его движениях ощущалась такая небывалая легкость, что Логан в сравнении с ним казался неуклюжим подростком. Кошачьи зрачки обнулились в потемневших стальных глазах. Воздух насытился металлическим звоном угрозы. — О нас болтают то же, что и обычно, — сказал Виктор потяжелевшим голосом. — Я надеялся, до тебя давно дошло. Сколько ни старайся, они нас не примут. День Д давно кончился. В Корее Мартинс и еще пара парней мудаками не были. Тут все — мудаки. Не смей мне из-за них рот затыкать. — И знаешь что, детка, — он вдруг сверкнул очень доброжелательной улыбкой. — Будь со мной полюбезнее, ладно? Я однажды могу обидеться. Обещаю, тебе это не понравится. Он ушел. Небо, словно отразив его шаг, полыхнуло темно-лиловым, в него впились белые зубья молний. Посыпались и упруго заколотили о листья первые капли. Прозвучал гонг с кухни, расплывшийся лужей медного звона. — Чего расселись? — заорал сержант Келли. — Встать! Новак, особого приглашения ждешь? Эй, кто там задрых? Шевелитесь, дамы! Почитать Логану не удалось. Он вполз в их с Виктором палатку, аккуратно завернул книгу в кусок брезента, чтобы она не намокла, и подался обратно под дождь. Ливень еще не разошелся в полную силу, и можно было поесть, не забираясь под тент, где сгрудились десятки спин и стоял жирный запах плохо вымытых тел. Логан брезгливо поморщился. Иногда обостренное обоняние становится настоящей проблемой, особенно если оказываешься в тропической бане в обществе непрерывно потеющих мужиков. И это был еще не самый худший из запахов. Когда пахнет горелой плотью… Логан потряс головой, отгоняя некстати накатившие воспоминания. Но так легко от них уже не получалось отделаться. Он успел заметить, что во время боя, как и раньше, не думает ни о чем, кроме уничтожения противника. Ему не нравится убивать просто так, тем более на расстоянии, без личного контакта, делающего схватку честнее, но у него есть дело — простое и понятное. У него есть приказы, и он их исполняет, чешет себе вперед сквозь зеленую пургу джунглей, отстреливается от вьетконговцев, палит по вьетконговцам, кидает гранаты, отстреливается, палит, кидает… Но когда случается затишье, на сердце тяжелеет, в голове колотятся какие-то новые мысли. Он вспоминает крики и запахи спаленной человеческой плоти. Он думает: бойня. Бессмысленная бойня. Всего полгода, а он уже так устал от этой войны. Это раньше, чем он когда-либо чувствовал прежде. Неудивительно, что его брат беспокоится. Усталость — непростительная слабость, единственный смертный грех по Библии от Виктора Крида, всю жизнь проповедовавшего Логану необходимость быть безжалостным, жестоким и равнодушным ко всему, кроме их собственного благополучия. — Мир опасен, Джимми, — говорил он. — Единственный способ для нас выжить в нем это стать опаснее самого мира. Исполнять эту заповедь было нетрудно, ведь они родились опасными. Но что-то постепенно менялось, оседало внутри, точило его, как жучок. Ему все чаще снятся дурные сны, душные и вязкие, словно зыбучие пески, он выгребает из них, просыпаясь от собственных криков, и первое, что ощупывает его в темноте — встревоженные глаза с узкими зрачками, мерцающие тревогой. — Ты опять кричал, — слышит он, и это звучит упреком. — Может, колыбельные тебе на ночь петь? — Только попробуй, — вяло откликается Логан, обваливаясь обратно на слои сырости из его пота и вьетнамского дождя, в голове вертятся взрывы, и вопли, и строчки, которые он успел выцепить на ночь под лучом маленького фонарного солнца со страниц, прежде чем отключился, типографская краска смазывается и плывет, пачкая пальцы, проникает в его тревожные сны, «Все похожи на наркоманов», «Паранойя ранней стадии соскока», «Плоть мертва, одутловата, тускла…» Синий полог сумерек опускался на джунгли, они приходили здесь быстро и мгновенно сменялись ночью, плотной и непроглядной. Под навесом развели костры, в красно-желтых кусках огня дробились и плавились силуэты. Виктор устроился подальше от всех под пышными листьями пальмы, и никто не стремился составить ему компанию. Логан получил свою порцию и пошел к нему. Сел рядом на земле, скрестив ноги, повозил ложкой в оловянной миске с баландой. — Извини, — сказал он. Виктор отправил кашу с тушенкой в рот и залил содержимым кружки, и Логан увидел, как дернулся кадык на его блестящей от пота шее. Что-то в увиденном подействовало на него на том уровне, который Логан в себе не любил, и ему захотелось вонзить в брата зубы. Виктор кивнул, принимая извинение. Проглотил содержимое второй ложки и сплюнул. — Осточертела эта дрянь! Что паршиво на любой войне — это кормежка. Логан лизнул свою ложку и поддержал: — Да, на вкус это уже кто-то ел. Помнишь два месяца конины во время марша по Вирджинии? — От конины я бы сейчас не отказался. — Мясо под конец стало тухлым. — Все равно. Соседи по привалу, приглушенно переговариваясь, тоже выражали недовольство. — Мы не одни такие, — заметил Логан. Виктор прислушался: — Ага, жалуются на качество опилок в хлебе. Он даже не отпустил язвительный комментарий, мол, избалованные сопляки ноют, как недостаточно хрустка корочка их крем-брюле и перегрелось за день белое вино. На этой войне все было немного иначе. Даже Виктора доставала обстановка влажной преисподней, не ослабевающего нервного напряжения и выматывающего однообразия действий. И боевые товарищи им в этот раз действительно попались один неприятнее другого. Все солдаты были обозлены этой войной, она никому не нравилась, кроме конченых отморозков. Логана обрадовало примирение с братом, и он улыбнулся почти ностальгически: — Когда мы жили в лесу, и то было лучше. Или в том городишке в Галифаксе. Хотя бы мясо было свежее. Виктор широко ухмыльнулся: — Всегда пожалуйста, детка. Отрезать кусочек? Логан хлопнул себя по лбу. — Бля… Виктор отмахнулся: — Забудь, давно было. — Не могу я забыть, — тихо сказал Логан. — Как такое забудешь? Аппетит, и без того слабый, пропал окончательно, пусть даже нынешняя дрянь из консервов, отдающих жестянкой, была по-своему лучше того свежего мяса раз в миллион. Виктор выставил руку вперед и подвигал пальцами. — Видишь, отросла лучше прежней. — Не шути об этом, — нахмурился Логан. — Это была моя конечность, имею право шутить. — Имеешь, а я пока поблюю. — Какие тонкие нервы. — Виктор поднял отброшенную миску с земли, отыскал ложку и зачерпнул варева. — С такими нервами только травку жевать. Или голодать. А тебе голодать было нельзя. Я боялся, у тебя опять лихорадка начнется или ты умрешь. И я был довольно вкусный, да? — Заткнись, — Логан сглотнул кислую слюну. — Хотя мяса было не очень много, я ведь еще не вырос. — Ты издеваешься, что ли? — Ты не помнишь, мы меня жарили или в котле варили? — Виктор откровенно смеялся. — А, нет, откуда у нас был котел? На углях я себя запек. Логан вздохнул. — Зачем ты так, а? Виктор пожал плечами. — Почему нет? Что было, то было. И ты сейчас такой забавный. Это мужественное сражение с позывом к рвоте… Логан пнул его ботинком, но только вызвал этим новый смешок: — А говорил, что драться со мной не хочешь. — А кто меня вынуждает? — Никто никого не может ни к чему принудить, если тот сам не хочет. — Так любое насилие можно оправдать. — Речи, достойные пацифиста, — Виктор кивнул с преувеличенно серьезным видом. — Горжусь тобой, братик. Скоро будешь цветочки в автоматные дула втыкать. — Я сейчас свой кулак в твои зубы воткну. — Лучше кое-что другое в меня воткни. Как твои друзья-хиппи говорят? Занимайся любовью, а не войной. Еще помнишь, как? — Да пошел ты, — Логан снова его пнул, рыкнул в ответ на оброненный негромкий смех и принялся давиться едой. Пара человек оглянулось на их возню, но через миг вернулись к своим мискам и разговорам. — Раз уж ты это вспомнил про мясо, — вдруг проговорил Виктор без крохи веселья. — Нет ничего, чего бы я для тебя ни сделал. Надеюсь, ты это знаешь. Красно-желтые листья огня распустились на его серьезном, даже торжественном профиле. Слова прозвучали как клятва, и Логану стало не по себе. Его брат убивал ради него, калечил ради него, воровал ради него и кромсал самого себя ради него. — Знаю, — сказал Логан. Долгов накопилось — за новые сто лет не разгрести. Возможно, ему еще предстоит закрыть счет.