Тигр! Тигр!

«Разве ты не видишь, в тебе два человека. Один, который убивает, и другой, который любит». А он отвечал: «Я не знаю, кто я, зверь или бог». Фильм «Апокалипсис сегодня»

      Долго они шли, не переговариваясь. Искали тропу, нюхая воздух, и двигались дальше на тигриные запахи. Черно-изумрудное тело джунглей тонуло в душной влаге и жило на все голоса: посвистывали ночные птицы, сухо шуршали в траве многоногие твари, барабанили о широкие лакированные листья дождевые капли, со старческим хрустом ломались под подошвами сучья. Там, где пробирались через бамбук, сначала его требовалось рубить, и стебли, поцелованные мачете, падали с упрямым злым скрежетом, будто враг, с ненавистью кричащий на допросе на непонятном, свистяще-обжигающем, словно выдуманном языке. (…Он сдохнет, но не поддастся, что ты с ним ни делай, они все такие, потому что воюют за свою страну, у их ненависти такой сильный запах. Нужно узнать ответы, и ты работаешь на допросе вместе со своим братом, потому что у вас это очень хорошо получается, а у них нет специального человека для пыток. Вы разыгрываете все по учебнику: хороший полицейский, плохой полицейский. Язык почти что не нужно знать, достаточно нескольких слов. Время, место, количество человек. Время, место, количество человек. Время, место… Потом ты раздвигаешь брезентовый полог палатки, в которой все провоняло кровью, кислым потом и страхом, долго куришь, пуская дым рыжей ночи в лицо, уши еще забиты чужими криками. Вы ложитесь спать, Виктор придвигается ближе, горячий даже в душной преисподней Вьетнама. Под коконом пота и засохшей грязи — запах его теплой и сладкой крови. Но ты переел крови. Его рука скользит под твою рубашку, царапает сосок. Бесполезно притворяться спящим, и ты просто отворачиваешься. Что такое, говорит он удивленно. Я не в настроении, отвечаешь ты. Он выдыхает, резко и зло. Он говорит: ты смеешься, Джимми. Опять, опять?) Там, где они шли через заросли папоротника, тот покорно стелился под ноги, сгибаясь, как женщина, которую берут против воли. (…Подожженная деревня, солдат тащит под дерево девочку лет одиннадцати, по дороге сдирая с нее платье. Ты хватаешь его за шкирку и отшвыриваешь в сторону, поднимаешь за воротник и бьешь его лбом о морщинистый старый ствол. — Сдурел, что ли? — кричит солдат. — Это же сучка узкоглазая! Когти рвутся наружу, и ты давишься собственным рычанием, ты не можешь сдержаться, снова хватаешь его и вбиваешь затылком в дерево. — Это, блядь, человек! — кричишь ты. — Ребенок! Тварь ты ебаная! Тяжелая горячая ладонь на плече. — Джимми, остынь, ребята на войне, в своем праве. Ты сбрасываешь его руку и бьешь кулаком в живот подбежавшего человека, наставившего на тебя автомат. Он воет и падает на землю. Жужжание пуль под ногами. Сильные руки хватают и удерживают тебя, в этот раз он удерживает тебя, не наоборот… У тебя все красное перед глазами. Рык раздирает грудь… Голос стучится к тебе сквозь пылающую красноту. — Джимми, посмотри на меня! Посмотри на меня! Все, все, все, все, успокоился… Ты тащишь его в джунгли, на ходу расстегивая ремень. — Выеби меня, — рычишь ты. А потом по влажной зелени ползет оранжевый дым, и вы дышите друг другом и ядом…) На одном повороте донесся робкий перебор еще мягких копытец, и Логан учуял маленького олененка. Виктор повел носом в ту сторону и хищно щелкнул зубами. Подумал о молодом, еще теплом и сладком мясе. Но сегодня у них другая добыча. Дождь понемногу стих, и небо расчистилось. Когда тучи полностью разлетелись огромными черными галками, небо возвысилось над спутанными шевелюрами деревьев искрящейся густой синевой. Звезд по ночам здесь высыпало, как гороха из порванного мешка, все сплошь крупные, яркие и сверкающие, будто новенькие никелированные монеты. Логан, соскучившись по зрелищу, от которого не тошнит, их разглядывал. Зазевавшись, едва не споткнулся о толстый корень, вывернутым суставом торчащий в ложе опавшей листвы. Виктор, подхватив под локоть, не дал ему упасть. — У тебя точно мозг от той книжонки сгнил, — сказал он. — На небо он пялится! Сломаешь ногу, час будет срастаться. — Не волнуйся, я не ломкий. — «Не ломкий», — передразнил Виктор. — Помнишь, как ты в Галифаксе с обрыва навернулся? Кость наружу, кожа в лоскуты, а ты сидишь на снегу весь в соплях и ревешь, как девчонка. — Не ревел я! — Ревел, ревел, — довольно хохотнул Виктор. — И все ко мне жался, пока срасталось. А я тебя тогда поцеловал, чтобы все прошло… В полумраке теплая улыбка не выглядела чужеродной на его лице. Если что-либо на свете могло вызвать в нем сентиментальные чувства, так это воспоминания об их далеком прошлом, когда мир был велик, они сами — малы, и каждое дерево подпирало небосвод. — Ладно, может, и ревел, — признал Логан. — Я ногу в двух местах сломал! И еще мелкий тогда был. — Ты и сейчас мелкий, — Виктор потрепал его по щеке с раздражающим видом превосходства. — И всегда таким будешь. — Ну, с той поры я слегка подрос, — сказал Логан и, резко спрыгнув с места, столкнул его на землю под пальму. Грохнулся сверху, сдавив корпус двойным захватом, выбросил когти и подставил острия к яремной вене. Надавил и выпустил струйку крови, слушая шумное дыхание и участившееся сердцебиение Виктора. Направив когти ему в лоб, широко ухмыльнулся: — Глянем, не сгнил ли мозг у тебя? Жалко не будет — мыслей в твоей башке нет. — Напугал. — Виктор поерзал, потершись об его промежность, и выгнул шею назад, обнажая точечные, затягивающиеся на глазах ранки. — Поцелуешь, чтобы прошло? От его низкого голоса, доверительного жеста и уязвимой позы у Логана закружилась голова. Ожерелье из прозрачных капель и гранатовых бусин блестело в звездном свете. Логан с рыком приник к нему. Вытянул язык и вылизал дочиста еще теплый алый след, борясь с желанием повторить, зубами или когтями, а потом снова лизать, ощущая соленый привкус пота и сладкий от крови. Он делал это нечасто, но иногда испытывал соблазн, вытесненный из подкорки, где обитала его природа зверя, которого он не всегда мог и не всегда хотел держать на цепи. Виктор зарычал, сжал его виски пальцами, прокалывая кожу у линии волос когтями. Дернул Логана к себе для свирепого поцелуя. — Что ты делаешь? — проговорил почти жалобно. — Месяц ничего не было. Ты теперь вечно не в настроении! Просто достань хуй и засади мне! Логан выдохнул, стряхивая головокружение. — Это будет случка, как в прошлый раз. Ты всегда хочешь быстрый и грубый трах. — А ты чего хочешь? Шелковые простыни, розовые лепестки? — Я хочу заняться любовью. И ни о чем не думать. Гневный рев всколыхнул паутинки сухой листвы. Жилы на шее Виктора напряглись, когти полностью вылезли наружу, глубоко пробороздив рыхлую землю. — И о чем ты сейчас думаешь?! О крысах-педиках? — О тиграх. — Логан втянул носом воздух. — Как тебе понравится покусанная задница, пока ты без штанов? — Тигры далеко! Ты снова ебешь мне мозги! — Виктор пристально посмотрел ему в глаза: — Слушай, ты еще этого хочешь или уже совсем решил стать монахом? — Подожди, — Логан успокаивающе погладил его по груди. — Пусть все будет… нормально. — «Нормально», — фыркнул Виктор. — Опять это слово. — Слишком много безумия вокруг. — Тогда не дразни меня! — Виктор отшвырнул его прочь, как котенка, и поднялся одним рывком. — Блядь, ты с детства этим занимаешься! — Я просто чуял, что тебе нужен секс, и пытался тебе угодить. — Ты не представляешь, чего мне стоило тебя не тронуть. — Я не хотел, чтобы ты уходил, боялся оставаться один. Я думал: если ты будешь это делать со мной, то останешься. Виктор подозрительно посмотрел на него. — Ты так думал тогда или до сих пор так думаешь? — Напомню, с тех пор я немного вырос, — сухо сказал Логан. — Сам удивляюсь, какие странные вещи были в моей голове. Часто во сне мне казалось, что ты мой отец. Если бы ты сделал это, я бы подумал, что ты меня изнасиловал, и никогда бы тебе этого не простил. — Это благодарственная речь за мои усилия? — Голос Виктора звякнул холодом. — У меня перед глазами все было красное. Я сослепу дороги не мог разобрать, когда уходил, чтобы тебя не трахнуть. И теперь ты говоришь, что я хотел тебя изнасиловать? — Я не это имел в виду, — смутился Логан. — Просто… Он замолчал. Виктор вдруг засмеялся, не разжимая губ. — Ты как будто напрашиваешься. Ты не думаешь, что я способен тебя убить. Сто двадцать ебаных лет. Ты мой младший брат. Мы через столько дерьма прошли вместе. И я до сих пор без ума от тебя. Ты думаешь, я не смогу это сделать. Логан встретил его тяжелый взгляд своим собственным. — А ты сможешь? Не меньше одной медленно проскрипевшей минуты Виктор молча смотрел на него; прижимавшийся к его телу воздух стал жестким. — Я не человек, — сказал он. — И тебе лучше об этом помнить. Логан стиснул кулак, глядя на него. От напряжения кожу покалывало. — Впервые в жизни, — наконец сказал он. — Не в приступе гнева. Не когда рычишь на четвереньках. Не когда я оттаскиваю тебя от жертвы. Ты в ясном сознании и угрожаешь мне. Зрачки в глазах Виктора расширились и мгновенно сузились. — Еще нет, — сказал он. Логан перекувырнулся с лесной подстилки на ноги и подался к брату. — Тогда что ты делаешь? — прорычал он. — Предупреждаю. — Какого хуя с нами происходит, Виктор? — Ты скажи мне. Виктор повернулся к тропинке и зашагал вперед. Они молча шли дальше и Логан вспоминал времена, когда все было просто. Вечер накануне отправки на войну, на одну из многих войн. Светлый ресторан с чистыми скатертями, хороший стейк, отличный виски и две разряженные красотки за столиком напротив, хлопающие намазанными ресницами парням в форме. Одна задрала юбку повыше, показав ногу в шелковом чулке почти до колена, и призывно улыбнулась Логану пожарно-красными губами. — Вижу, барышни готовы исполнить свой патриотический долг. — Виктор отсалютовал девицам стаканом, в котором переливался янтарь. — Какую хочешь? — Да вроде обе ничего, — буркнул Логан. — Только больно размалеванные. — Придираешься. — Не нравится мне эта мода. Она иногда смоет все с себя — другой человек. Помнишь ту из варьете? Я аж вздрогнул утром, когда увидел. — Между ног у них то же самое, что и полвека назад было. — Виктор осушил стакан и сделал знак официанту. — Повторить. И вон тем дамам, — показал на красоток, — то, что они пьют. Оркестр, надрывавшийся на сцене, ушел на перерыв, и включился похрипывающий репродуктор. — «Всё или вообще ничего! Полулюбовь никогда не привлекала меня…» Песня, нежная и меланхоличная, растекалась в прокуренном сизом воздухе, и Логан непроизвольно качал головой в такт мелодии. Музыка наполняла его тихой грустью, он думал о взрывах и пулеметных очередях, которые вскоре вытеснят из его мира все прочие звуки. — «Прошу об одном: не прислоняй губы так близко к моей щеке, Не улыбайся, иначе я пропаду с концами. Поцелуй твоих глаз, касание твоей руки делают меня слабым…» Логан выпустил дым в потолок, отправив полупрозрачные колечки к желтым соцветьям хрустальных люстр, и почувствовал на себе пристальный взгляд. Серо-стальные глаза смягчило непривычное выражение, звучащее, словно гаснущая мелодия. — Что? — удивился Логан. — Чего ты на меня так уставился? Виктор неожиданно сжал под столом его колено, но не с обычной похотью или страстью, а так, что Логан даже растерялся. — Ну чего ты? — тихо сказал он. — Ты… Не договорил, не зная, что и сказать, только пыхнул сигарой и раздавил ее в пепельнице почти со злостью. — Сегодня только мы, — сказал Виктор, не размыкая с ним взгляда. Ночью они целовались до головокружения, как в юности, хмелея от крови друг друга, пока не заснули, прижавшись так тесно, что Логан задыхался от его жара, но не отталкивал, а обнимал еще крепче. Он знал, что Виктора почти так же сложно убить, как его самого, но сложно убить — не всегда преимущество. Люди придумывали все больше оружия, и оно становилось все опаснее. Повсюду множились слухи о том, что американцы и русские стряпают на своих адских кухнях что-то новое и смертоносное. На территории Китая японцы устроили лагеря, где используют людей, как лабораторных крыс, вскрывают заживо, исследуя организм; двух почти бессмертных солдат смогут вскрывать до бесконечности. Немцы распространяют пропагандистские пленки о том, как чудесно живется заключенным в их концлагерях, но весь мир уже знает, чем занимаются врачи нацистов в Бухенвальде, Дахау и Аушвице: сокрушающие сосуды барокамеры, вивисекция мозга, погружение в ледяную воду, нанесение ожогов составом зажигательных смесей… Люди умирают страшно и, если повезет, быстро. Но они не умрут сразу. Они не умрут очень долго. Они вообще не умрут. Что, если пытки будут продолжаться не неделями и месяцами, а годами, десятилетиями? Всех эти ученых палачей интересует генетика, выведение сверхпород, создание идеальных солдат. Что случится, если в их лапы попадутся обладатели гена Х? А дальше? Через десять, тридцать, пятьдесят лет? Какие еще эксперименты появятся? Логан жил достаточно долго, чтобы свидетельствовать удивительные события. Писатель-фантаст, придумавший машину времени, предсказал в своих книгах войну, которую будут вести с помощью отравляющих газов. Логана скрутило от воспоминаний: фосген, запах прелого сена в траншеях Франции, желто-зеленые облака хлора, горчичное масло иприта, выжигавшее черные язвы в земле, харкающие кровью люди, выкашливающие куски своих легких на пыльные гимнастерки… А еще мистер Уэллс предсказал авиацию и бомбы, которые сбрасывают с самолетов, и бомбы на основе расщепленного атома, похоже, именно этого автора начитались американцы и русские, раз за разом он оказывается поразительно прозорлив… Одна из его книжек рассказывает о вивисекторе, экспериментирующем на острове над животными, превращая их в людей. Он издевается над своими созданиями… «Звери-люди, звери-люди», — заколотилось в голове. Одолеваемый жуткими образами, Логан вылез из кровати и пошел курить на крошечную кухню, но зверолюди потянулись за ним и стали ползать по оконному стеклу. Он вспомнил слова, которые потрясли его в свое время: — Не ходить на четвереньках — это Закон. Разве мы не люди? — Не лакать воду языком — это Закон. Разве мы не люди? — Не охотиться за другими людьми — это Закон. Разве мы не люди? Кто-нибудь вот так начитается и начнет ставить опыты, выращивать собственных полуразумных тварей… — Разве мы не люди, — пробормотал он, затушил сигару и вернулся в постель. В темноте толпились призраки будущих войн, проступали искалеченные очертания нового атомного, радиоактивного мира. Его шатало между тягостным забытьем и реальностью, пока он не почувствовал, что дрожит, и его, словно мокрая простынь, облепил тугой кокон беспомощности. Мерзко сосало под ложечкой. Чертова война — больше не так уж весело… Чувствуя его беспокойство, Виктор заерзал. — Эта война будет хуже, — сказал Логан. — Они с каждым разом хуже. Виктор приоткрыл веки. — С нами все будет в порядке. — С миром что-то не так. Виктор сгреб его в охапку и подмял под себя. — Что тебе до него? — пробормотал он, зевая. — Для нас это просто охота. От ощущения его жаркой тяжести Логан наконец успокоился и продремал до первых розовых сполохов за окнами. На рассвете они проснулись и, не говоря ни слова, накинулись друг на друга, вымотав до предела, пока комнатушка не пропахла семенем и потом. Кончилось тем, что они опоздали на рейс и вплавь добирались до корабля. А дальше была война. И война, и война, и война. Больше не так уж весело…